— Сумку санитарную притащи. На самоходке. Сзади, где трос.
— Угу, — ответил Кремнев и скрылся и через некоторое время притащил то, что просил старшина.
Фомин разодрал вощеную оболочку индпакета, полил йодом из плоской трехсотграммовой бутылки с завинчивающимся горлышком и коснулся самодельным тампоном саднившей кровью спины неподвижно лежавшей женщины, и она, до сих пор не проронившая ни звука, вдруг дернулась всем телом, придушенно вскрикнула и затряслась в рыданиях. Плакала она молча, но колотило ее так, что лавка ходила ходуном.
— Да лежи ты! Совсем не больно, — по привычке, словно говоря с раненым, прикрикнул старшина, в котором проснулся санинструктор.
«Надо же так, — Фомин все с большей и большей злостью думал об окружающих. — Небось какому-нибудь паршивому унтеру щи пересолить боялись, а на девку накинулись».
Закончив обрабатывать ссадины и кровоподтеки, Фомин выкинул тампон и оглядел недоуменно молчащих ресторанных.
— Больше самосудов не устраивать. А то…
Что будет или что он может сделать, старшина не договорил, потому что сам не знал, но вышло строго и внушительно.
Кремнев разбудил себе смену, а старшина опять улегся на прежнее место и заснул сном праведника. Бессонницы в списках солдатских хворей не значатся. Тем более в девятнадцать лет.
Удалось поспать почти до самого рассвета. Только к утру радист принял приказ всем танкам, самоходным орудиям ударных соединений с десантом двигаться на Згеж и догонять авангарды, ушедшие за ночь по разным, расходящимся направлениям к Варте.
Служащие ресторана сами на скорую руку соорудили завтрак. Потом пошушукались между собой, и две молоденькие официантки подали к еде светлый желтоватый напиток в тяжелых пузатых стаканчиках.
— Прошу, панове. — Худенькая светловолосая полька подошла с подносом к лейтенанту и Фомину, стала, опустив глаза.
Танкист отхлебнул и зажмурился от удовольствия.
— Райские харчи, старшина. Пей. Это яблочная, мы ее еще в Маркушове, под Люблином, освоили. Вроде сладенькая, а бодрости придает и греет.
Руки у официантки мелко дрожали, и единственный стакан, предназначенный Фомину, ходил ходуном. «Что с ней? Больная, что ли?» Фомин начал было соображать, как спросить, чтоб полька поняла, и только тут до него дошло, что перед ним стоит та, которую он сегодня ночью избавил от унизительной экзекуции. Это точно была она. Искусанные губы подведены помадой, но глаза не зарисуешь — от ночных слез они были припухшими, покрасневшими.
— Чего ты на нее уставился? — толкнул под бок танкист. — Пей, не вводи девку в краску.
Фомин взял стопку и проводил девушку взглядом. «Красивая. Таким при немцах хуже всех было». Яблочная тоже была хороша и прокатилась по горлу сладким и терпким комком. Вокруг шумели свои: веселые, выспавшиеся, живые. Подтрунивали:
— Место хорошее. Харчи, выпивка и тепло, как после окончательной победы.
— Думаешь, все так будет.
— Санаторий!
— Смотри! Девки все на каблуках. С такой бы у нас по деревне пройти — все бы с печек попадали!
— Что толку по деревне? Вот за деревней…
— А у меня, пишут, что в деревне, что за деревней — все поросло. В сорок третьем спалили, суки…
Лейтенант поглядел на часы.
— Все! Кончай ночевать, славяне! Давай к машинам!
Народ потянулся к выходу. Никому не хотелось уходить из тепла, уюта, но все они были солдатами, и война требовала свое. Фомин, уже давно усвоивший, что выполнение всех приказов надо начинать самому, тоже пошел к выходу, но лейтенант окликнул его:
— Старшина! Погоди. Давай на дорогу разживемся у хозяина этим антифризом, что нам подносили. Не спирт, конечно, но греет. А то ресторанов в нашей жизни, может статься, больше не предвидится. Будет чем водителей поддержать. — Лейтенант достал из кармана комбинезона деньги, и Фомин добавил все, что оставалось от гвардейского старшинского жалованья — что-то около трехсот рублей, и они вдвоем пошли втолковывать хозяину, что им требуется.
Оба, и танкист, и Фомин, твердо помнили приказ — у поляков даром ничего не брать, платить, как положено, и помнить про освободительную миссию Красной Армии. Хозяин сразу сообразил, что к чему, деньги взял, пересчитал, будто всю жизнь считал советские, и приказал своим, и те вытащили корзину с бутылками. Две из них коммерсант сунул в руки лейтенанту и Фомину.
— То коньяк Франции, панам офицерам. Для жолнежей вино.
— Не поморозим славян, старшина! — хохотнул лейтенант и весело подхватил корзину, потащил к выходу, и, когда Фомин придерживал дверь, чтоб пропустить танкиста с его веселой поклажей, лейтенант, понизив голос, поинтересовался: — Чего та паненка тебя глазами обстреливает? Так и зыркает. Подозрительно. И когда только люди успевают?
Он уволок корзину, и с улицы раздавался его голос: «Разбирай, орлы! Для медицинских нужд!» — а Фомин смотрел на польку, и она смотрела на него, потом отвела взгляд, попыталась сделать движение, будто собралась уходить, но не ушла, и старшина вдруг ни с того ни с сего вспомнил, какая у нее исполосованная спина, и почувствовал, что краснеет и становится жарко. Он не знал, что надо говорить и надо ли вообще говорить что-нибудь, подумал и пошел к выходу, спиной, затылком чувствуя, что за ним идут. Она идет за ним. И не ошибся. В тесном коридорчике черного хода, застегивая полушубок, он почувствовал, что сзади его потянули за рукав. Робко.
— Пан офицер! — горячо шептала полька, и голос ее дрожал. — Пан офицер! — повторила она. — Не верце тому… Не верце в то кламство… Неправда то.
Она припала губами к его руке, и старшина почему-то страшно испугался, что, не дай бог, кто-нибудь из своих вернется и увидит его с этой бедолагой вместе. И жалко было искалеченную войной женскую судьбу и беду вот этой, что прилепилась к руке, а всей-то беды и было, что красота и молодость, которую свои защитить не смогли, а чужие растоптали, как топтали все, что лежало на их пути.
Фомин почти вырвал руку, с силой вытащив ее вверх, и горячее дыхание оказалось на уровне его лица. Она поцеловала его, всхлипывая и бормоча. Он почти ничего не понимал, но хотелось успокоить ее.
— Да никакая я тебе не матка боска. Старшина я. Никто тебя не тронет, наши пришли, и все у тебя наладится, и спина заживет. Пора мне. Слышишь?
Он силой развел ее руки, обхватившие его за плечи, и вышел. Двор был наполнен черным дымом ревущих на прогреве моторов боевых машин.
— Залезай! — прокричал ему Кремнев. — Я тебе сиденье генеральское сгоношил!
«Генеральским сиденьем» оказалась подушка, примотанная к левому крылу самоходки. Фомин уселся, положил локоть на ходовую скобу и по достоинству оценил заботу Кремнева. Подушка — не голая броня, от которой пробирает холодом даже через овчину и ватные штаны, и сегодняшний день можно ехать удобнее и уютнее.
— Все у тебя? — высунулся лейтенант.
— Все! — крикнул Фомин, оглядев прилепившийся на машинах свой десантный взвод.
— Тогда держись, чтоб не падали, как синенький скромный платочек! — Танкист прижал ларингофоны к шее рукой и скомандовал своим: — Делай, как я! Вперед!
Наполнив надсадными выхлопами двор, машины вышли на брусчатку Прядильной улицы и загрохотали, держа направление к северо-западным предместьям. Из улиц и переулков выходили еще такие же машины, с такими же бойцами на броне, и колонна все росла и росла, и к выходу из города взвод Фомина не мог разглядеть у колонны ни начала, ни конца. При выходе на шоссе успел обосноваться пост армейских регулировщиков. Им прокричали, помахали руками, и девчонка в валенках и полушубке дала отмашку флажками — давай, мол, путь свободен — и промелькнула, скрылась в снежном крутящемся вихре, поднятом траками машин на полном ходу.
Шоссе вело на Познань.
Наступление больших масс войск с танками, артиллерией, тылами и всеми обеспечивающими, поддерживающими и приданными — вещь сложная и в тонкостях, деталях и всех возможных вариантах штабному учету и расчету не поддающаяся. На графиках и картах операторов все выглядит стройно, но настоящее движение отличается от теоретических выкладок — в одной колонне шли войска двух общевойсковых корпусов, двух танковых, и все это не целиком, а вразнобой, чересполосицей, и связаны они были только общей целью и узкой полоской шоссе, ведущей туда, где на штабных картах значился сегодняшний рубеж продвижения, и никто в колонне не знал и не мог знать, до какого перекрестка выпадет эта его дорога и где уготовано остановиться сегодня для боя или привала, для перегруппировки или ночлега, и как знать, не придется ли лечь нынче на последнюю в солдатской жизни постель под земляным холмиком.
