— Нема шкопов, пан. Мы поляки. Здесь ресторация, пан, — ответил вежливый мужской голос.

Прислуга была перепугана и, выйдя из кладовки, сгрудилась в угол обеденного зала.

— Да скажи ты им, старшина, пускай свет зажгут. Светомаскировка висит, чего бояться, а то в темноте они не поймут, с кем у них разговор.

Зажгли три керосиновые лампы. Электричества не было, хотя, как поляки говорили, лампы погасли перед самым приходом Фомина в ресторан, и кто-то даже пощелкал кнопкой выключателя.

— Хватит света, — сказал танкист. — Ложку в ухо ребята не пронесут. Харчи есть, натоплено. Чем не рай? — Лейтенант огляделся и увидел портрет Гитлера, ободрал его со стены и грохнул на пол. — Совсем ни к чему аппетит портить. — Потом прошел вдоль стен и обнаружил еще картину. — Гляди, старшина. Черт-те как живут. Фюреров, баб голых понавешали. Фрицы в своих блиндажах из журналов похабень вырезают и вешают, а мирное население себе моду взяло, и вот она, во всю стенку развалилась. Что это такое, я спрашиваю?

— То сонна Венера, пан офицер, репродукция образа знани майстра Джорджоне, — объяснил пожилой поляк с усиками.

— Сам вижу, что образ. Только почему голый совсем? Убирайте! Пускай спит не там, где мужики обедают. Ферштеен? Она тут поспала, теперь мы будем. Переведи ты им, старшина, растолкуй, что нас покормить надо. Пускай наскоро что-нибудь изладят.

Объяснять много не потребовалось. Узнав, в чем дело и что требуется, пожилой поляк цыкнул на своих, и те начали суетиться, а пожилой начал спрашивать Фомина — на сколько персон пан офицер приказывает накрыть стол.

— Персон будет тридцать три, — ответил Фомин, считая свой взвод, танкистов и себя с лейтенантом.

Поляк оказался хозяином ресторанчика и распорядился на удивление быстро. За считанные минуты накрыли столы и разложили приборы.

— Вот это да! Европа! — удовлетворенно отметил лейтенант, глядя на крахмальные салфетки, сноровистых официанток и стол, сервированный будто для дипломатического приема. — Зови персон, старшина, а то у меня аж в брюхе колики начались, до того вкусно пахнет.

Долго собирать не пришлось. Вскоре все, кроме оставшихся у машин и ворот караульных, чинно уписывали горячую еду, а по улице мимо, за окнами, грохотали гусеницы, ревели двигатели машин — это в город весь остаток ночи входили вторые эшелоны и тылы. Бойцы ели гуляш, а лейтенанту и старшине хозяин распорядился подать куриные котлеты и лично услужливо стоял сзади, пока лейтенант не взмолился:

— Слышь, пан, не стой над душой, отойди.

Хозяин отошел и стал у стены, раздумывая, по какой причине он вызвал такое неудовольствие русского офицера, которому хотел услужить лично, как и полагалось хорошему хозяину при посещении его заведения высоким гостем.

Хозяин не знал, что и лейтенант, и старшина Фомин были в ресторане впервые и этикета не знали.

Разомлевшие от еды и тепла люди тут же, прямо на полу, укладывались спать, отведя самые теплые места у изразцовой печки-голландки механикам-водителям самоходок, которым досталось несравненно больше, чем другим. У всех троих были покрасневшие глаза, воспаленные от снежной слепящей белизны, режущего холодного ветра, влетавшего в передние люки — их держали открытыми, потому что, в триплексы глядя, машину четверо суток вести невозможно. Механики дружно захрапели, за ними — все остальные, кому полагалось спать. Сны им не снились. Фомин улегся последним, пока не проверил еще раз машины, посты и радиста в самоходке, державшего рацию в положении «на прием».

— Если что — буди, — приказал старшина Кремневу, укладываясь.

Тот оставался за дневального и через час должен был смениться.

Фомину казалось, что он ни минутки не спал, а только прилег.

— Вставай, старшина! Подъем! — тряс за плечо Кремнев.

— Что? Что передали? — подумал старшина о рации на приеме, считая, что их разыскал чей-то приказ.

Фомин ошибался. Приказа никакого не было, и спал он целых три часа — сибиряк не зря слыл за двужильного. Кремневу жалко было будить кого-нибудь на замену, и Фомина теперь он растолкал только потому, что считал происходящее в его дневальство из ряда вон выходящим, в чем без командира никак нельзя было разобраться.

— Слышь, старшина. Поляки там учудили.

— Какие поляки?

— Прислуга ресторанная. Порку устроили. Такое, понимаешь, дело.

Фомин, ничего не поняв из сказанного, только сообразив, что происходит такое, во что придется вмешиваться и что поставило обычно непробиваемого и невозмутимого сибиряка в затруднительное положение. Старшина поднялся и пошел туда, куда показывал Кремнев. Фомин вспомнил, что это та самая подсобка, где они в самом начале разыскали прислугу. Оттуда пробивался свет и доносилась какая-то возня.

Фомин толкнул дверь, по инерции сделал шаг вперед и оторопел, поскольку увидел такое, что совершенно не рассчитывал увидеть, — при свете десятилинейной лампы пожилой поляк-хозяин и щеголеватый официант в накрахмаленной белой рубахе по очереди били розгами кого-то распластанного на короткой широкой лавке. До крови били.

— Что это у вас? — Старшина, еще не закончив вопроса, понял, что тот, кого бьют, — женщина и ее распяли, растелешили и успели до того искровенить ей спину и ягодицы, что только диву можно было даваться, как бедолага смолчала и даже не крикнула.

Хозяин вытянулся, как на смотру.

— То кара, панове. За приязнь до шкопа, панове, пецдесят ото вшистко. Людовым судом. — Хозяин потряс прутом, вытащенным из метлы-голика. В руках парня в накрахмаленной рубахе был такой же.

Они оба наперебой стали объяснять, что именем собравшихся наказывают молодую официантку, путавшуюся, по их словам, с немцем или с немцами. Остальная прислуга молчала, а та, о которой шла речь, так и оставалась лежать, даже не пытаясь встать или одеться.

— П-а-нятно, — протянул Фомин, и ему захотелось почесать затылок, но он сдержался.

Ничего понятного для него не было, и что он должен теперь делать — старшина не знал, впервые в жизни выступая в качестве судьи высшей инстанции. С одной стороны — вроде все правильно и бьют за дело, а с другой — два здоровых бугая устроили цирк и — не такие они с виду, чтоб им с первого слова верить — добросовестно, ничего не скажешь, отделали бабу. Откуда ж ему, старшине, теперь знать, что у нее было или не было с немцами? Да и было ли? Ишь как зад ободрали, а молчала. Значит, достоинство имеет, гордость свою и на немецкую шлюху-подстилку не похожа — их Фомин тоже видел. Может, оговорили? А может, все-таки было, и эти мужички, что сейчас лютуют, мать их растак, мстители нашлись, небось сами перед юбкой заискивали, а вот теперь, пользуясь, что он, Фомин, со своими продрогшими и не спавшими четверо суток товарищами пришел сюда, будут истязать бабенку, и получается, что вроде бы даже с его благословения.

Все собравшиеся смотрели на старшину и оставшегося за порогом Кремнева — тот вроде бы и присутствовал, а вроде бы и нет — и старшине показалось, что даже спящая Венера, которую по приказу лейтенанта — может, и его разбудить? — затащили сюда, в подсобку, сейчас проснется и любопытно уставится на него, как вот эти обалдуи, надумавшие таким образом отмечать первый день своего освобождения. В душе старшина ругался самыми последними словами и на поляков, и на Кремнева, и на женщину, из-за которой разгорелся сыр-бор. Хозяин, как назло, сиял подобострастием. Фомин, поглядев на розгу в хозяйской руке, потянулся к ней.

— Дай-ка сюда. И ты тоже, — это относилось к официанту.

— Пан желает карать? — Официант отдал розгу с церемонным поклоном, будто прислуживал за столом.

— Не желаю, — сказал старшина. — И вам не советую. Мужики, называется.

Старшина брезгливо отбросил прутики в угол, к голику, из которого они были выдраны, хотел было уйти, но, поглядев на исполосованное тело, остановился, сказал Кремневу: