Сам Диоклециан, став императором, не желал акцентировать эти вопросы. Диокл, несомненно, получил какое-то элементарное образование, в частности, он знал произведения классических поэтов, например Вергилия. Недаром более поздние историки противопоставляли Диоклециана его другу и соправителю Максимиану, подчеркивая грубость и необразованность последнего. Видимо, цивилизованность Салоны все же каким-то образом сказалась на детстве Диокла.

Как и для многих других иллирийцев скромного происхождения, «социальным лифтом» для Диокла стала армия. Подробности его карьеры неизвестны. Ясно, однако, что свой путь он начал рядовым солдатом. Служил он, вероятнее всего, в XIII Парном легионе, солдатами которого в основном были иллирийцы. Часть службы он провел в Галлии, и позже говорили, что галльская друидесса предсказала ему императорский трон после убийства им кабана.[34] Убийство Апра (aper — кабан) и стало якобы исполнением этого пророчества. Позже Диокл стал центурионом, а при Пробе — дуксом Мезии. Каковы конкретно были воинские силы, находившиеся под командованием Диокла, неизвестно, но он явно успешно справлялся со стоявшими перед ним задачами.

Дальнейший взлет его карьеры приходится на правление Кара. Он дал Диоклу второе родовое имя — Аврелий, какое имел сам, и это было явным знаком расположения. Император этим не ограничился, а вскоре сделал Диокла одним из консулов-суффектов, что вводило его в «верхи» римского общества. Диокл активно участвовал в персидском походе, принимая личное участие в боях. Кар сделал его командиром придворной гвардии (доместиков), вверив ему охрану и себя, и своего сына. Диокл сохранил эту должность и при Нумериане. Может быть, именно в этом качестве он оказался противопоставленным Апру, примкнув к группе офицеров, оппозиционных префекту претория.

Совсем не исключено, что весь эпизод с открытием тела умершего Нумериана и быстрым обвинением в его смерти Апра не был случайностью. а стал результатом заранее спланированного заговора. В таком случае Диокл уже рассматривался как кандидат на трон.

Создание тетрархии. После убийства Карина Диоклециан вступил в Рим, в честь чего там были выпущены специальные серебряные монеты с изображением бога солнца и легендой FELICIA TEMPORA.[35] Как каждый новый император, Диоклециан утверждал, что с его приходом начинаются счастливые времена. Однако до их наступления было еще весьма далеко.

Взяв всю власть в свои руки, Диоклециан столкнулся с теми же проблемами, что и его предшественники. Всякая гражданская война, неизбежно ослаблявшая защиту границ, побуждала варваров вторгнуться в Империю. Не стала исключением и война между Диоклецианом и Карином. Практически сразу новому императору пришлось иметь дело с Британией. Как и Карин, он в 285 г. принимает титул Britannicus Maximus. Речь, вероятно, шла о завершении каких-то военных действий на этом острове, которые, как кажется, не успел закончить Карин из-за начала войны с тем же Диоклецианом. Возглавлял ли воевавшие там силы сам Диоклециан, сказать трудно, однако необходимость вести какие-то действия на Западе, видимо, показала ему всю сложность ситуации, сложившейся в западной части Римской империи. В это время франкские и сакские пираты опустошали побережье Галлии, а в самой Галлии, особенно в ее центральной части, бушевало восстание багаудов. С ними успешно воевал Карин, но подавить восстание он не смог или не успел. Его вожди Элиан и Аманд объявили себя императорами. Они даже стали выпускать свои монеты с полной императорской титулатурой, что говорит о том, что в их распоряжении оказались довольно значительные ресурсы, позволившие начать чеканку.

В восстании багаудов, несомненно, приняли активное участие весьма значительные массы местного крестьянства, разорение которого усилилось в результате гражданских войн и германских вторжений; к крестьянам присоединились дезертиры, разбойники и другие деклассированные элементы. Из своих сторонников Элиан и Аманд создали настоящую армию, сделав земледельцев пехотинцами, а пастухов — кавалеристами. Само слово «багауды» кельтское и означает «борцы», но также, по-видимому, и «бродяги», «бандиты». И это было явно самоназванием повстанцев. Избрание ими старинного кельтского слова говорит о том, что они мечтали о восстановлении доримских порядков, представлявшихся им «золотым веком» свободы. Однако вопрос о целях Элия и Аманда вызывает споры. Монеты, выпускаемые ими, ничем не отличаются от обычных римских, и ничего специфически местного, тем более старинного кельтского, в них нет. Изображения и легенды их реверсов типично римские. Они, как и монеты Диоклециана, прославляют наступление счастливых времен (TEMPORUM FELICITAS), победу (VICTORIA AUG), надежду (SPES AUG). Из божеств здесь представлены только Венера и Юпитер. Конечно, не исключено, что под видом этих римских божеств тут изображены кельтские боги, однако сами изображения совершенно римские. Вполне возможно, что Элиан и Аманд просто использовали росшее недовольство широких масс галльского населения для захвата власти, что в условиях общей смуты казалось им вполне достижимым.[36] Именно эти их претензии на власть то ли во всей Империи, то ли хотя бы в Галлии могли испугать Диоклециана и заставить его принять срочные меры.

Однако в это же время германские племена маркоманов и квадов вторглись в Паннонию. Диоклециан, несомненно, счел это вторжение еще более опасным, чем галльский мятеж. Начиная с гражданской войны 193 г., Паннония являлась весьма удобным плацдармом для нападения на Италию. Ее захват врагами грозил к тому же прекращением связей между западной и восточной частями Империи. С другой стороны, поручить вести военные действия в этой чрезвычайно чувствительной зоне своему полководцу было бы очень неразумно, ибо прошлые события показали, что победоносный генерал вполне мог использовать свою победу для захвата или, по крайней мере, попытки захвата трона, что было еще опаснее, чем вторжение варваров. В такой ситуации Диоклециан решил сам отправиться в Паннонию во главе армии. Он одержал победу, варвары были изгнаны с имперской территории, и победитель принял почетный титул Германского Величайшего.

Но и это не решило проблему Запада. Здесь необходимо было не только сосредоточить значительные силы, но и иметь во главе их человека, которому император мог бы полностью доверять. Для Валериана и Кара, тоже оказавшихся перед подобными проблемами, вопросов не было. И тот и другой имели сыновей, которым и поручали ведение дел на Западе, в то время как сами занимались восточными делами. Но у Диоклециана сыновей не было. От своего брака с Приской он имел только дочь Валерию, еще не достигшую брачного возраста, так что использовать ее в политических целях было пока невозможно. И тогда он решил сделать ставку на своего друга Максимиана.

Максимиан родился в один день с Диоклецианом — 22 декабря,[37] но через несколько лет после него, недалеко от г. Сирмия в Паннонии. Он был, видимо, ровно на 10 лет младше Диоклециана. Родители Максимиана были простыми поденщиками, и сам он работал вместе с ними. Трудно сказать, получил ли Максимиан вообще какое-нибудь образование. Все древние авторы, даже хорошо к нему относившиеся, говорили о его необразованности. Да это и неудивительно для сына простого и даже нищего крестьянина, вынужденного заниматься тяжелым трудом за поденную плату, поэтому, когда представилась возможность, Максимиан с удовольствием вступил в армию. Там он и встретился с Диоклецианом, с которым подружился. Они оба прошли суровую военную школу в войнах и походах Аврелиана и Проба. Но если Диоклециан занимал довольно высокие военные посты при Пробе и Каре, то карьерные достижения Максимиана были более скромными. Его возвышение началось только при Пробе, и едва ли ему сразу стали доверять высокие посты. В то же время его успехи как командующего в последующих войнах показывают, что какие-то навыки командования войсками он все же имел. Максимиан участвовал в войне Кара против Персии, а затем и в обратном походе Нумериана. Несомненно, он присутствовал и при провозглашении своего друга императором около Никомедии. Участвовал он и в решающей битве у устья Марга против войск Карина. Есть даже намек, что после сражения Максимиана пытались тоже провозгласить императором. Если это так, то он явно командовал какой-то значительной частью армии. Впрочем, если такую попытку воины и предприняли, то никаких последствий она не имела, Максимиан остался лишь соратником Диоклециана. Конечно, какие-то сомнения у Диоклециана были, тем более если попытка провозгласить его императором действительно имела место. Но, с другой стороны, и иного выхода у него не было.