Итак, первым и самым, пожалуй, главным итогом «военной анархии» явилось фактическое приобретение императорской властью самодержавного характера.
Вторым важным явлением периода «военной анархии» стала усилившаяся тенденция к регионализации и децентрализации Римской империи. Огромное влияние на ее усиление оказал фактический выход денег из обращения. В результате разрывалась единая экономическая ткань Империи. Она не привела к распаду государства, поскольку в римлянах было еще очень сильно чувство сопричастности к общему делу римского народа — res publica populi Romani Quiritum, но требовала определенных институциональных решений, которые могли бы совместить росшую регионализацию и сохранение единства Римской империи. К поиску таких решений толкали и военно-политические обстоятельства. В условиях порой одновременного нападения врагов и возникновения или, по крайней мере, угрозы возникновения очередного мятежа император был не в состоянии справиться со всеми стоявшими перед центральной властью задачами. Жизненно важной становилась некоторая децентрализация управления государством. Уже и ранее императоры в случае необходимости могли отдавать верховную власть над частью государства своему доверенному лицу. Но, с другой стороны, было чрезвычайно опасным сосредоточение власти на сравнительно обширной территории и, главное, над значительной массой войск в руках одного человека.
Выход императоры пытались найти в предоставлении такой власти своим родственникам. Филипп создал два своеобразных «вице-королевства», поставив во главе их своих ближайших родственников. Валериан, взяв в соправители Галлиена, отдал ему полную власть над всей западной частью Империи, оставив себе ее восточную часть. Отдельными территориями и стоявшими там войсками управляли другие члены правящего дома. Кар, отправляясь в персидский поход, доверил Запад Карину. Однако членов правящей фамилии далеко не всегда хватало для выполнения всех задач, а облечение подобной властью других деятелей было чревато опасностью использования ими полученных полномочий для захвата власти.
Шаги по децентрализации верховной власти, сделанные в III в., не были результатом продуманной программы политических реформ. Они вызывались определенной ситуацией и были несистематическими и в некоторой степени случайными. Укрепив свое положение, императоры стремились избежать такого умаления своих полномочий. Однако последующие события показали, что обойтись без раздела власти было уже невозможно. Ликвидация республиканско-полисных институтов на высшем уровне и их ослабление на более низком резко уменьшали значение горизонтальных связей в Империи. Это неминуемо вело к укреплению вертикальных связей, без которых государство полностью бы распалось. Однако в условиях усилившейся регионализации Империи только жесткая «вертикаль власти» была не в состоянии обеспечить управляемость огромным государством, поэтому последующая децентрализация высшего государственного управления и фактическое разделение Римской империи на отдельные крупные территориальные образования (при признании принципиального единства государства) были неизбежны. В этих условиях только фигура самого императора еще оставалась интегрирующей силой.
Надо отметить, что децентрализация имела место как «сверху», так и «снизу». В условиях, когда центральное правительство оказывалось неспособным обеспечить защиту от варваров и более или менее нормальное функционирование общества в конкретном регионе, население последнего поддерживало узурпатора. Так на территории Римской империи возникали то эфемерные, то более долговременные региональные «империи». Наиболее долго существовала Галльская империя — с 260 до 274 г. Несколько особое положение занимало Пальмирское царство, явившееся попыткой восстановления в новых условиях эллинистической монархии.
Третья черта этого времени — начало утраты Римом функций столицы Империи. Императоры и раньше могли более или менее длительное время проводить вне Города. В период «военной анархии» такие отлучки становились практически регулярными. Императоры должны были лично находиться как можно ближе к наиболее угрожаемым участкам или даже непосредственно на театре военных действий, возглавляя действующую армию. Там, где находился император, принимались и необходимые решения. Рим еще оставался официально caput mundi, главой мира, но фактически эта роль уже переходила к реальным резиденциям императоров.
Четвертым важнейшим явлением этого времени стали радикальные изменения в правящей элите римского государства, в его «политическом классе». И в этом плане выделенные ранее два периода «военной анархии» резко отличаются друг от друга. Это хорошо видно на примере самих императоров. Большинство из них до Галлиена включительно были сенаторами. Исключение представлял Максимин, трудно решить вопрос о Филиппе. Конечно, сенатором не мог быть юный Гордиан III, но он принадлежал к знатному сенаторскому роду. И многие узурпаторы тоже происходили из сенаторской знати. После Галлиена трон занимал лишь один сенатор — Тацит, да и тот оказался там с согласия армии.[32] Более того, большинство императоров второго периода пришли к власти в конце долгого пути, начавшегося с простой солдатской службы. Максимин был исключением; начиная с Клавдия, это стало правилом. Как это часто бывает, крушение старых порядков и общая смута открыли путь на самый верх общественной и государственной жизни людям умным, энергичным, храбрым и в то же время не очень-то щепетильным, а при необходимости и жестоким.
Положение на троне стало отражением общей ситуации в правящей элите государства. Ранее предварительное вхождение в сенат являлось почти необходимым условием достижения высоких ступеней карьеры. Исключения были очень редки. Начиная с середины III в. (а в некоторых, хотя и редких, случаях и раньше) путь к высшим эшелонам управления государством больше не шел через сенат. В условиях почти бесконечных гражданских войн и довольно быстрой смены императоров большое значение приобретают связи с конкретным правителем, приближенные которого и входят в правящую элиту независимо от их сословной принадлежности. Просопографические исследования показывают, что новая правящая группа Поздней империи, особенно ее генералитет, восходит ко времени не ранее правления Диоклециана. Это означает, что в период «военной анархии» старая политическая и военная элита, представленная в основном членами сенаторского сословия, сошла со сцены.
Говорить о полной утрате сенаторами своего положения, однако, нельзя. Сенаторский корпус изменился сравнительно немного. Судя по известным нам сенаторам этого времени, более половины из них принадлежали к этому сословию по рождению. Сенаторы в целом не только сохранили, но и увеличили свои богатства. Сохранился и их довольно высокий моральный престиж.[33] Но политическое значение этого сословия, как и самого сената, стало ничтожным. Место сенаторов в реальной политической элите все больше занимают всадники. Но дело было не столько в возвышении последних как сословия, сколько в приходе к основным рычагам гражданского и военного управления профессионалов. Старый полисный принцип возможности каждого гражданина (по крайней мере, теоретически) занимать любую должность окончательно ушел в прошлое. Место образованных и порой даже талантливых дилетантов заняли умелые профессионалы — опытные и искусные офицеры и чиновники. Они в основном были всадниками, но их место в государстве определялось не принадлежностью к всадническому сословию, а личными качествами, в число которых входила, конечно, и преданность императору. И насколько можно судить по некоторым примерам, многие люди, занявшие в конечном итоге высокие посты в государстве, как и императоры, выходили из низов провинциального населения.
Таким образом, состав правящей элиты формируется по новым правилам. Бюрократическая и военная иерархия основывается на личных связях между начальством (даже самым высоким, т. е. императором) и подчиненными. Не происхождение, а близость непосредственно к императору дает возможность занять самые высокие посты в Империи. А это открывает путь к вхождению в имперскую иерархию самых разных лиц, даже, как это все чаще происходило позже, и варваров.
