Вот по этому поводу я сдаваться точно не собираюсь.

— Лена, тебе нечего делать в психушке, — спокойно произносит Леша. Но я-то знаю, что кроется за его умиротворенным голосом: упрямство и желание все контролировать.

— Ты не понимаешь, — не отвожу непоколебимого взгляда от бывшего мужа. — Я была с ней, когда она потеряла ребенка. Я принесла ей эту ужасную новость. Я ее обнимала, утешала. И если она кому-то доверится, то мне, а не какому-то левому мужику. Поэтому я еду с тобой!

Как хорошо, что у меня есть тетя Зина. Когда я ей позвонила, она без возражений согласилась посидеть с Сашенькой, пока мы с Лешей будем заниматься “своими делами”. Да, мне все еще трудно произносить слово на “П”, которое с такой легкостью озвучивает мой бывший муж. Даже то, что Людмилу определили частное учреждение, не помогает. Суть от этого меняется. Она все также находится под наблюдением медицинского персонала. Ей все также дают сильнодействующие препараты. Ее все также не выпускают за пределы огороженной бетонной стеной территории.

Нужно отдать охране должное — нас тоже не хотели пускать. Только звонок Михаила Александровича главному врачу помог решить недопонимание, и мы въехали на территорию, засаженную высоченными соснами, которые скрывают залитую светом лужайку. Посреди нее находится трехэтажное белоснежное здание. Оно напоминает огромную коробку, утопающую в лучах солнца. Только люди в халатах, стоящих кучкой на крыльце, и множество окон с решетками дают понять, что мы приехали не в обычный пансионат.

— Останься здесь, — Леша поворачивается ко мне вполоборота, паркуясь на стоянке. Его черный свитер и такого же цвета брюки делают еще ярче белоснежную кожу и зеленые глаза, которые прожигают меня.

Тяжело вздыхаю. Последнее, чего мне сейчас хочется — ввязаться в очередную схватку. Мне хватило ее дома. Чтобы убедить Лешу, пришлось пригрозить, что я сама свяжусь с Михаилом Александровичем в случае необходимости. И когда поеду к Людмиле, то бывший муж, а также адвокат, не сможет быть рядом. Это сработало, но, похоже, ненадолго.

— Мы уже все обсудили, — отстегиваю ремень безопасности.

— Но ты не знаешь, как Людмила отреагирует на твое появление, — Леша перехватывает мое запястье вместе с рукавом кожаной куртки, когда я пытаюсь снять ремень с груди. Снова смотрю в его зеленые глаза, которые полны беспокойства. Бывший муж, явно, не скрывает от меня эмоций. Не знаю, как на это реагировать, поэтому игнорирую. — Вдруг она сорвется с катушек, увидев тебя, и мы ничего не узнаем?

— Леш, — опускаю плечи, расслабляясь, но руку вырвать не пытаюсь. — Не надо, правда. Если у меня ничего не получится узнать у бедной женщины, то ты точно окажешься бессилен.

Я говорю чистую правду. Ведь бывший муж прав, я могу стать триггером для женщины, потерявшей своего ребенка и узнавшей об ужасной новости от меня. И это лучше, чем увидеть амебу, которая не знает, кто она и где находится. И тем более, не сможет вспомнить, что с ней случилось. Именно такой эффект у препаратов, которыми ее пичкают.

Леша долго, неотрывно смотрит на меня, после чего отпускает мою руку.

— Пошли, — отстегивает свой ремень безопасности и выходит из машины.

Я лишь качаю головой, прежде чем последовать его примеру. Стоит мне выйти на улицу, подол синего платья подхватывает теплый ветерок. Приходится придерживать юбку, что она не задралась к талии.

— Все в порядке? — бывший муж, волосы которого тоже взъерошил ветер, подходит ко мне.

Опускает взгляд, и уголки его губ ползут вверх.

— Помощь нужна? — приподнимает бровь, снова глядя на меня.

Кровь приливает к щекам, разнося по ним жар.

— Нет, спасибо, — бурчу, направляясь к лестнице и пытаясь не реагировать на смех позади, который не заглушает даже тяжелые шаги.

Леша быстро догоняет меня, берет за руку. Спотыкаюсь.

Широко раскрыв глаза, смотрю на бывшего мужа, одновременно пытаюсь восстановить несущееся непонятно куда сердце. Оно болезненно сжимается, когда тепло от руки Леши просачивается под кожу. Его прикосновение такое знакомое, такое родное… бывшее когда-то родным.

Пытаюсь вытащить пальцы из хватки Леши, но он ее только усиливает, поэтому сдаюсь. Тем более, мы приближаемся к ступеням. Не очень хочется прокатиться по ним кубарем из-за собственной принципиальности. А когда мы заходим в больницу, вовсе забываю обо всем лишним.

На самом деле, я хорохорилась перед Лешей. Видеть Людмилу совсем не хочется. Мне хватило прошлого раза, когда женщина разваливалась в моих руках. Она была одна, пока ее муж шлялся непонятно где. А я невольно сравнивала себя с ней. Если бы что-то с моей беременностью пошло бы не так, то я вполне могла оказаться на ее месте. Ведь тоже была одна.

Поэтому мне приходится заставлять себя идти по коридорам с белыми стенами, пропитанными запахом лекарств. Леша подводит нас к посту медсестер, берет халаты и бахилы. В тишине мы одеваемся, после чего пожилая тучная медсестра провожает нас на второй этаж, по пути читая лекцию о правилах поведения. Мы останавливаемся перед деревянной дверью палаты, на которой выжжен номер “шесть”. Символично, учитывая, что именно в эту дату погиб ребенок Людмила. Медсестра, имени которой я не запомнила, говорит позвать ее, если будет нужно, после чего уходит на пост на втором этаже, находящийся напротив лестницы в начале коридора.

— Ты уверена? — стискивает мои пальцы Леша, перед тем, как открыть дверь.

Я не могу выдавить из себя ни слова, поэтому просто киваю. Леша тяжело вздыхает, но больше не пытается меня отговорить. Нажимает на металлическую ручку и толкает дверь.

Солнце тут же заливает проход. Мне приходится прикрыть глаза, чтобы привыкнуть к свету, а когда распахиваю веки, сердце пропускает удар.

У окна в кресле-качалке боком сидит женщина в сером платье и смотрит в стену. Ее когда-то блестящие темные волосы превратились в тусклое взлохмаченное нечто. На лице ни грамма макияжа. А одежда же не скрывает худобы.

Если бы я встретила ее на улице, точно ни за что не узнала бы в ней свою пациентку.

Только лишь, когда Людмила поворачивает к нам голову, я вижу знакомые карие глаза, которые полны печали. Но чем дольше женщина смотрит на меня, тем больше в них появляется осмысленности. Не проходит и минуты, как Людмила подскакивает.

— Доктор, вы принесли моего сына? — в ее глазах появляется надежда… жизнь.

Дыхание застревает в груди. По телу прокатывается болезненная дрожь. Мне требуется все самообладание, чтобы не развернуться и не убежать отсюда. Видеть Людмилу в настолько плачевном состоянии видеть невыносимо.

Но желание разобраться во всем не дает мне развернуться и уйти. Поэтому вместо того, чтобы прислушаться к внутреннему голосу, я натягиваю профессиональную маску.

— Здравствуйте, Людмила. Как вы себя чувствуете? — собираюсь с силами, вытаскиваю пальцы из хватки бывшего мужа и вхожу в палату.

Белые стены немного увеличивают пространство небольшой комнаты, где находится только односпальная кровать, прикроватная тумбочка, посуда, стоящая на столе, два стула и кресло-качалка. Но все равно избавиться от давящего ощущения не получается. Такое чувство, что я нахожусь не в больничной палате, а в стерильной барокамере, где даже посуду заменили на пластиковую.

В горле образовывается ком, когда я подхожу к бедной женщине. У нее в глазах все еще таится уголек надежды, который вот-вот снова погаснет.

— Я в порядке, — она переминается с ноги на ногу, крутит пальцы. — Можно мне увидеть сына?

Прикусываю язык, чтобы унять режущую боль.

— Людмила… — голос срывается.

— Нет-нет, — машет руками женщина, суетясь. — Если пока нельзя, то все нормально. Я подожду. Сколько нужно, подожду. Главное, чтобы с моим Ванечкой все было в порядке, — она начинает расхаживать от одной стены к другой. При этом что-то бормочет про здоровье сына, про мужа… Не могу уловить логику в словах женщины и не уверена, что она там есть.