А потом не стало и мыслей.

Только тьма. Милосердная, всепоглощающая тьма, в которой не было ни боли, ни слез, ни бесконечной усталости от необходимости убивать.

Только покой.

Последнее, что я услышал перед тем, как окончательно отключиться, был голос Ростовского.

— Не смей умирать, Псковский! Ты мне должен! Слышишь? Должен!

А потом исчезло все — даже тьма.

Закат пламенел оранжево-фиолетовыми всполохами, превращая редкие облака в мазки расплавленного золота и пурпура. Небо напоминало акварельный рисунок — размытые переходы от янтарного к аметистовому, от розового к индиго. Каждое мгновение картина менялась, словно невидимая рука добавляла новые оттенки к этому буйству красок.

Воздух был теплым и влажным после недавнего дождя, наполненным густым ароматом распускающихся ночных цветов, запах которых дурманил голову. Свежесть омытой листвы смешивалась с терпкой горчинкой сосновой смолы и дымом от горящих костров.

Где-то в кронах вековых дубов заливались соловьи, их трели переплетались в сложную мелодию — то нежную и печальную, то радостную и звонкую. Казалось, сама природа исполняла гимн жизни, празднуя еще один день, отвоеванный у смерти.

Я стоял в строю среди товарищей по седьмой команде и не мог поверить, что снова здесь. Живой. Здоровый. Полный сил. Еще недавно я умирал в лазарете Крепости, пронзенный ядовитыми шипами Твари, чувствуя, как яд растекается по венам обжигающей волной, как сознание уплывало в черноту, как последние силы покидали истерзанное тело.

А теперь не чувствовал даже намека на боль или слабость. Грудь вздымалась ровно и глубоко, сердце билось размеренно и сильно, а мышцы мгновенно откликались на каждый нервный импульс. Словно и не было тех страшных часов на грани жизни и смерти.

Меня спасла сама Анна Новгородская. Двоюродная сестра Императора, одна из сильнейших целительниц Империи, явилась в лазарет, когда местные лекари уже опустили руки. Я помнил ее появление сквозь пелену боли и жара — высокая статная женщина с волосами цвета воронова крыла, заплетенными в сложную прическу, и пронзительными зелеными глазами, в которых плясали золотые искорки. На ее запястье мерцали пять целительских рун — невероятная сила, способная творить настоящие чудеса. Сила, перед которой отступала сама смерть.

Княгиня не просто исцелила меня — она восстановила тело до идеального состояния. Ни шрамов от игл, пробивших плоть насквозь, ни следов внутренних повреждений, ни даже усталости после кровопотери. Словно время повернулось вспять, вернув меня в то состояние, когда я был полон сил и здоровья. Но плата за это чудо оказалась весьма специфической.

Анна Новгородская была внимательна и ласкова. Слишком внимательна. Слишком ласкова. Ее длинные пальцы с идеальным маникюром скользили по моему обнаженному телу под предлогом проверки восстановленных тканей, задерживаясь в местах, где не должны были. Прикосновения были легкими, почти невесомыми, но оставляли за собой дорожки огня на коже. Голос становился низким и вкрадчивым, похожим на мурлыканье сытой кошки, когда она объясняла необходимость «полной диагностики всех функций организма». В ее изумрудных глазах плясали огоньки, не имевшие ничего общего с врачебным долгом.

— Нужно убедиться, что все нервные окончания восстановлены правильно, — шептала она, склоняясь так близко, что я чувствовал аромат ее духов — что-то восточное, пряное, с нотками сандала и корицы. — Особенно в области таза. Повреждения седалищного нерва могут вызвать неприятные последствия для молодого мужчины.

Мне стоило больших трудов увильнуть от выражения горячей благодарности за исцеление — той самой благодарности, которую получила от меня Ольга Псковская.

Я изворачивался как уж на сковородке, придумывая все новые отговорки — слабость после исцеления, головокружение, необходимость отдыха. Но от проверки функционирования восстановленного седалищного нерва отбиться не удалось. Княгиня была настойчива как морской прибой, постепенно размывающий самую твердую скалу.

Щеки запылали от воспоминаний о том, что произошло дальше. Новгородская была не просто настойчива — она была неумолима. А я — беззащитен. Пять целительских рун против четырех боевых — это не просто разница в силе, это непреодолимая пропасть. Она могла сделать со мной что угодно, подчинить своей воле одним усилием мысли, и я не смог бы сопротивляться. Ментальное давление ее ауры было подобно огромной волне, накрывающей утлую лодчонку.

К счастью, принцип «не навреди» она не нарушила. Хотя энергичные движения ее кулака во время десятиминутной проверки нерва явно выходили за рамки врачебного интереса. Пальцы княгини были умелыми и опытными, она точно знала, где и как прикоснуться, чтобы вызвать нужную реакцию. И моя плоть предательски откликалась, несмотря на все попытки сохранить контроль.

— Прекрасно, — нежно промурлыкала она, когда проверка была закончена. — Все функции в норме. Даже более чем в норме, я бы сказала. Вы полностью здоровы, молодой человек!

Я отогнал мысли, вызывающие одновременно возбуждение и острое чувство вины перед Ладой. В очередной раз напомнил себе, что к княгине даже не притронулся — мои руки лежали по швам, сжатые в кулаки до побелевших костяшек пальцев. Притрагивалась она. И как притрагивалась…

— Кадеты седьмой команды! — громовой голос Гдовского вырвал меня из постыдных воспоминаний, словно окатив ушатом холодной воды. — Подведем итоги вашего очередного тактического провала!

Наставник стоял в центре плаца, скрестив мускулистые руки на широкой груди. Вечерний свет играл на его суровом, словно вытесанном из гранита лице, подчеркивая глубокие морщины — следы многих лет службы и сотен пережитых сражений. Десять рун на запястье мерцали приглушенным золотом, напоминая о той силе, что дремала в этом немолодом уже человеке.

— Из вас тактики — как из дерьма меч! — начал он без прелюдий, и его голос хлестнул нас как кнут. — Вы отличаетесь от настоящих воинов как золотарь от златника! Как навозный жук от орла! Как…

Он замолчал, подыскивая еще более уничижительное сравнение.

По рядам прокатился сдавленный нервный смешок. Сравнение с ассенизаторами было обидным, но до боли точным. Мы действительно провалили операцию с треском, несмотря на все приготовления и красивые планы на бумаге.

— Ваша тактика все та же — напасть гуртом и взять количеством! — продолжал Гдовский, расхаживая перед строем тяжелой поступью разъяренного медведя. — Как орда древних варваров! План? Стратегия? Адаптация к изменяющимся условиям? Не слышали о таком!

Он остановился и окинул нас тяжелым взглядом.

— Но вам повезло — в нашей команде нет трупов, зато есть безбашенные герои, — с насмешкой произнес Гдовский, и его губы растянулись в подобии улыбки, больше похожей на оскал. — Подвиг Псковского заслуживает уважения и удивления одновременно. Он спас товарища по Играм. Товарища из чужой команды! Спас конкурента! Рискуя собственной жизнью, встал между Тварью и группой обреченных!

Гдовский вошел в раж, включил артистизм и сопровождал свои слова оживленным жестикулированием.

— Безрассудство будет вознаграждено, — продолжил он, и его губы изогнулись в недоброй усмешке, от которой по спине пробежал холодок. — Сегодня Олег снова сразится на арене. В качестве самого слабого игрока команды за эту неделю.

Я сжал зубы так сильно, что они заскрипели. Страха не было — адреналин уже начал поступать в кровь, обостряя чувства. Только томительное ожидание схватки. На этот раз мне предстоит биться с примерно равным по силе соперником. Это приблизит меня к получению пятой руны или к погребальному костру. Третьего не дано.

— Мальчики, обращаюсь к вам и Единому! — Гдовский воздел руки к пурпурному небу в притворной мольбе. — Думайте мозгом, а не удом! Я понимаю, насколько это сложно в восемнадцать лет, когда гормоны в крови бурлят словно в кипящем котле, но все же попробуйте! Поверьте мне, это может спасти вам жизнь!