— Отлично! — заорал Ростовский. — Продолжаем! Давим! Не даем ей опомниться!

Мы кружили вокруг Твари, нанося удары со всех сторон. Золотые клинки мелькали в воздухе, оставляя светящиеся следы. Свят рубанул по передней ноге, оставив глубокую рану. Кто-то из пятой команды полоснул по боку, сломав несколько игл. Еще удар, еще…

Тварь крутилась волчком, пытаясь достать атакующих. Ее когти чертили глубокие борозды в земле, а массивная туша вырывала с корнем кусты. Мы были быстрее, мобильнее. Атаковали, уворачивались, отпрыгивали, перекатывались по земле. Все шло идеально.

Слишком идеально.

Иглы на шкуре Твари встопорщились. Едва заметное движение — приподнялись на несколько сантиметров, сверкнув в лунном свете. Руны вспыхнули ярче, предупреждая об опасности.

— Ложись! — крикнул я, но было поздно.

Десятки черных шипов выстрелили одновременно — каждый размером с толстый карандаш. Воздух наполнился свистом — пронзительным, режущим слух.

Инстинкт, отточенный неделями тренировок, сработал быстрее разума. Я активировал Турисаз и переместился на три метра влево. Там, где я стоял мгновение назад, в землю вонзились две черные иглы.

Крики раненых огласили овраг. Первый залп выкосил троих — они упали, даже не успев понять, что произошло. Еще несколько человек корчились на земле, пытаясь вытащить застрявшие снаряды из тел.

— Она стреляет! — заорал кто-то очевидное. — Твою мать, она стреляет шипами!

Паника распространилась мгновенно. Наш строй рассыпался как карточный домик. Кадеты бросились врассыпную, ища укрытие за деревьями и камнями. Кто-то побежал к склонам оврага, пытаясь вскарабкаться наверх. Безуспешно — влажная глина осыпалась под ногами.

— Держать строй! — Ростовский пытался восстановить порядок, но его голос тонул в хаосе. — Не разбегаться!

Тварь воспользовалась замешательством. Она развернулась — удивительно быстро для своей массы и ринулась обратно. Прямо на загонщиков, которые все еще находились позади нее.

Они попытались рассредоточиться, но в узком овраге места для маневра почти не было. Высокие склоны с обеих сторон, а впереди — разъяренная Тварь.

Новый залп шипов. Двое кадетов пятой команды упали, пронзенные насквозь. Лада прыгнула за ближайшее дерево — шип просвистел в сантиметре от ее головы.

Тварь развернулась и заблокировала часть группы Лады в тупике — отвесная скальная стена перекрывала путь к отступлению. Пятеро кадетов прижались к скале. Их лица были белее мела, глаза расширены от ужаса. Лада стояла в центре, сжимая меч обеими руками. Даже отсюда я видел, как дрожит золотой клинок.

Я застыл в двух десятках метров, парализованный ужасом и яростью. Слишком далеко. Между мной и Ладой — туша Твари. Обойти невозможно, перепрыгнуть — тем более.

В этот момент я понял — сейчас она их убьет. Всех. Расстреляет в упор, превратит в решето. И я ничего не смогу сделать. Буду стоять и смотреть, как умирает девушка, которую люблю.

Я активировал все четыре руны одновременно. Сила хлынула в тело волной — мышцы налились мощью, время замедлилось еще сильнее, мир стал невероятно четким.

Я видел каждую поднимающуюся иглу на теле Твари, каждую каплю пота на лице Лады, каждую пылинку, танцующую в косых лучах лунного света.

Мир смазался. Реальность схлопнулась и развернулась заново. Миг дезориентации — и я материализовался прямо между Тварью и группой загонщиков, закрыв собой Ладу.

Ростовский преодолел замешательство и ринулся в атаку на тварь с несколькими кадетами. Но было слишком поздно.

Тварь выстрелила. Иглы сорвались с черного панциря Твари, и полетели в нас. Четыре обсидиановых снаряда летели прямо в меня, еще с десяток — веером по сторонам.

Первый взмах — я отбил иглу, летящую в голову. Второй — еще одна изменила траекторию и ушла в сторону. Третью иглу я отбить не успел.

Черный снаряд вошел в левое плечо чуть ниже ключицы. Пробил насквозь — я почувствовал, как острие выходит из спины, разрывая мышцы. Боль была невероятной. Белая, ослепляющая вспышка, выжигающая все мысли.

Четвертый шип попал в правое бедро, чуть выше колена. Сила ударов была такой, что меня отбросило на два метра назад. Я врезался спиной в скалу — новый взрыв боли. Попытался устоять на ногах, но правая подломилась. Я упал на колени, затем на бок. Иглы все еще торчали из тела — черные, блестящие, пульсирующие в такт сердцебиению.

Кадеты во главе с Ростовским подоспели на помощь. Золотые клинки мелькали в воздухе, отвлекая внимание Твари. Но все понимали — битва проиграна. Мы снова недооценили противника, и теперь расплачивались кровью.

Тварь больше не атаковала. Она медленно пятилась вглубь оврага, рыча и тряся иглами. Несколько кадетов попытались атаковать, но новый залп заставил их отступить. Тварь уходила, оставляя за собой кровавый след, но уходила победителем.

— Отступаем! — голос Ростовского прорезал хаос боя. — Всем отступать! Тропецкий, принимай командование! Организуй прикрытие и доставку раненых в Крепость!

— Олег! — крик Лады прорезал пелену боли, и она бросилась ко мне — по ее лицу потекли слезы. — Я здесь, я с тобой!

— Псковский! — Свят материализовался рядом, его лицо было искажено от страха. — Твою мать, что ты наделал⁈

Я попытался ответить, но лишь сжал зубы от чудовищной боли. Иглы все еще торчали из моего тела — черные и блестящие от моей крови. Вытаскивать их было нельзя — начнется кровотечение, которое в полевых условиях не остановить.

— Лада, не трогай иглы! — заорал Свят, словно прочитав мои мысли. — Ни в коем случае не вытаскивай!

Ростовский присел на корточки с другой стороны. На его лице читалась смесь досады и решимости. Он быстро оценил ситуацию и нахмурился.

— Поднимаем его, на носилки нет времени! — скомандовал Юрий. — Осторожно! Свят, бери за ноги. Я — за плечи. На счет три. Раз, два…

Они подняли меня. Боль вернулась с новой силой. Каждое движение отзывалось ожогом плоти, иглы шевелились в ранах, разрывая мышцы. Я закусил губу, чтобы не закричать. Чтобы не заплакать. Арии не плачут.

— В лагерь! — Ростовский взвалил меня на плечи. — Бегом! Успеем! Должны успеть!

Они понесли меня через лес. Каждый шаг отдавался новой вспышкой боли. Деревья проплывали мимо размытыми пятнами. Небо то появлялось между кронами, то исчезало. Мир качался и вращался.

История повторялась. Парни снова тащили меня в лагерь на себе, как и после урока, который преподал мне Гдовский. Вот только ранен я в это раз гораздо серьезнее.

— Держись, Олег! — голос Свята звучал где-то далеко. — Не смей отключаться!

Я пытался. Честно пытался. Но боль делала свое дело. Сознание уплывало, а реальность размывалась в черно-белое марево. Где-то на периферии сознания маячила Лада — кажется, она бежала рядом, что-то кричала, но я уже не мог разобрать слов.

Главное, что я успел. Спас Ладу. Она жива.

Эта мысль должна была принести облегчение, но вместо этого вызвала горечь. Столько ночей мы провели вместе, нарушая все запреты. Целовались под звездами, строили планы на будущее, мечтали о жизни после Игр. А теперь я умираю, так и не сказав ей главного. Не признавшись, что люблю.

«Арии не плачут», — повторял я себе. Мантра, которую вбивали с детства. Арии не плачут. Арии терпят боль. Арии умирают с достоинством.

Но слезы текли по лицу ручьями. От боли, от страха, от осознания того, что могу не увидеть следующий рассвет. Не обнять больше Ладу, не отомстить за семью, не дойти до конца этого проклятого пути.

— Еще немного! — кричал Ростовский. — Вижу ворота!

Но его голос звучал все дальше. Тьма наползала с краев зрения, сужая мир до маленькой точки света. Тошнота поднималась волнами, грозя вырваться наружу. Звуки становились все тише, словно кто-то выкручивал регулятор громкости. Боль отступала, превращаясь в далекое эхо.

Последней мыслью было сожаление. Не о смерти — к ней я был готов с первого дня Игр. Сожаление о том, что не успел сказать Ладе три простых слова. Что не попросил прощения у призраков своей семьи. Что так и не понял — стоила ли месть всей той крови, которую я пролил.