Но я остался на месте. Встал под копье, обхватив правой рукой рукоять меча в мертвой хватке. Левой вцепился в одну из жердей, чувствуя грубую текстуру коры под ладонью. Занял оптимальную позицию — ноги на ширине плеч, уперты в землю и чуть согнуты в коленях — вес распределен равномерно. Каждый мускул напрягся в ожидании удара.

Тварь приближалась. С каждой секундой звук становился громче. Крики парней — уже не издевательские, а полные ужаса — приближались вместе с топотом и ревом.

Сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Адреналин хлынул в кровь цунами, обостряя чувства до болезненной ясности. Каждый звук стал четче, каждый запах — ярче, каждая деталь окружающего мира отпечаталась в мозгу с фотографической точностью. Тело подобралось, мышцы натянулись как струны, готовые к молниеносной реакции.

Парни выскочили из-за поворота, и на мгновение я забыл о приближающейся Твари. Они бежали как никогда в жизни — Свят слева, перепрыгивая с камня на камень с ловкостью горной козы. Ростовский справа, длинными прыжками преодолевая препятствия. Оба что-то орали, надрывая глотки и размахивая руками как безумные.

А за ними…

Тварь неслась как черная лавина. В лунном свете ее хитиновый панцирь отливал масляным блеском. Сотни игл топорщились во все стороны, создавая иллюзию огромного ежа. Но это был еж размером с медведя, способный одним ударом превратить человека в кровавое месиво.

Парни разделились, обогнув валуны с двух сторон — идеально синхронно, словно репетировали этот маневр сотни раз. Я услышал, как Свят выдохнул одно слово, пробегая мимо: «Удачи!» — и в этом слове было столько отчаяния, что сердце сжалось от страха.

Тварь не стала менять траекторию. Инерция и ярость гнали ее вперед, прямо между валунами. Прямо на меня.

Время замедлилось до консистенции застывшего янтаря. Я видел каждое движение чудовища в мельчайших подробностях — как сокращаются мышцы под хитиновым панцирем, как капли слюны слетают с покрытых пеной челюстей, как пыль поднимается облачком под каждым шагом. Расстояние сокращалось с пугающей скоростью. Десять метров. Восемь. Пять. Три.

Момент истины.

Когда пластинчатая морда оказалась в метре от острия, я активировал все четыре руны одновременно. Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз — они вспыхнули как маленькие солнца на моем запястье. Сила хлынула в тело, грозя разорвать меня изнутри. Золотое пламя окутало меч, превращая простую сталь в сгусток чистой рунной энергии. Воздух вокруг задрожал от выплеска силы.

Удар был чудовищным.

Тварь налетела на копье всей массой. Золотой клинок вошел в незащищенное брюхо как раскаленный нож в масло. Сначала сопротивление плоти, затем — прорыв. Лезвие погрузилось по самую рукоять, пробивая внутренности.

Конструкция дернулась с такой силой, что я подумал — все, конец, сейчас она сломается. Деревянные жерди согнулись дугой под весом Твари, затрещали, но выдержали. Я удержал хватку на рукояти, продолжая вливать рунную силу в клинок.

Над головой раздался рев, от которого заложило уши. Механический скрежет перешел в визг агонии — пронзительный, нечеловеческий, выворачивающий душу наизнанку. Тварь тряслась всем телом, насаженная на копье словно бабочка, насаженная на булавку энтомолога. Ее лапы судорожно скребли по камням, а иглы на спине встали дыбом, готовые к последнему, отчаянному залпу.

Черно-красная кровь хлынула потоком из раны. Густая, вязкая, с резким запахом машинного масла, тухлых яиц и чего-то неописуемо чуждого. Она заливала меня с головы до ног, просачиваясь в каждую царапину, обжигая кожу будто кислота. Я закрыл глаза и рот, стараясь не дышать, но запах все равно проникал везде, вызывая рвотные позывы.

Тварь умирала тяжело. Даже смертельно раненая, она продолжала отчаянно бороться за жизнь. Передние лапы тянулись ко мне, пытаясь достать серповидными когтями, но ей мешали тяжелые валуны.

Агония длилась целую вечность. Или несколько минут — в такие моменты ощущение времени искажается. Я держался за копье, продолжая вливать Рунную Силу в меч, чувствуя, как тают ее запасы. Использование всех четырех рун одновременно выжигало энергию с катастрофической скоростью. Еще немного — и я потеряю сознание от истощения.

Агония длилась вечность. Или несколько минут — в такие моменты время теряет значение. Постепенно судороги стихли. Механический визг сменился хрипом, затем бульканьем. Последняя судорога — и Тварь замерла навсегда.

Я стоял под мертвой тушей, задыхаясь от усталости и вони. Кровь продолжала капать, но уже медленнее. В ушах звенело от крика Твари, а руки тряслись от напряжения.

— Псковский, ты живой⁈ — голос Свята донесся откуда-то сверху. — Не ранен?

— Выбраться помогите! — прохрипел я в ответ.

— Держись, мы сейчас! — крикнул Ростовский.

Через несколько секунд четыре сильные руки ухватили меня за предплечья. Выбираться было тяжело — мертвая Тварь навалилась всем весом, заблокировав узкое пространство между валунами. Но постепенно, сантиметр за сантиметром, парни вытащили меня на свободу.

Мы стояли на дне оврага, обняв друг друга за плечи и глядя на мертвую Тварь — грязные, окровавленные, измученные, но живые. И победившие. Массивная туша занимала почти все пространство между валунами, ощетинившись сотнями черных игл. Из раны в брюхе все еще сочилась кровь, собираясь в черную лужу.

— Я не верю, — выдохнул Свят. — Ты это сделал!

— Это было… — Ростовский замолчал, подыскивая слова. — Это было самое безумное, самое идиотское и самое впечатляющее, что я видел в жизни. И знаешь, — задумчиво произнес он после паузы, глядя то на меня, то на поверженное чудовище, — я начинаю верить, что мы действительно сможем дойти до конца этих удовых Игр!

— Главное — не сдохнуть по дороге, — добавил Свят с нервным смешком.

Я был залит вонючей кровью Твари с ног до головы, но ликовал и благодарил Единого за то, что он снова сохранил мне жизнь. О теории вероятности я старался не думать.

Вечерний воздух в Крепости был влажным и терпким, в нем чудился запах крови. Темно-красное солнце медленно опускалось за зубчатые стены древнего сооружения, окрашивая камни в багрянец. Длинные тени расползались по полу главного зала, превращаясь в черные щупальца, тянущиеся к ногам собравшихся кадетов.

Я стоял между Святом и Ростовским, ощущая, как усталость свинцовой тяжестью наваливается на плечи. Каждая клеточка тела ныла от бесконечных тренировок и ночных вылазок. Но физическая усталость была ничем по сравнению с душевным истощением.

Все опостылело. Каждое утро я просыпался с мыслью о том, что нужно взять в руки меч. Каждый день проходил в ожидании очередного убийства. Каждую ночь я засыпал, считая трупы, оставленные за спиной.

Убийства превратились в рутину — такую же обыденную, как утренний подъем или вечерняя трапеза. Лагерь стал тюрьмой под открытым небом, где стены были невидимыми, но непреодолимыми. Твари, чьи предсмертные визги преследовали меня даже во снах, стали привычными противниками — не более страшными, чем тренировочные манекены.

Даже жажда мести — та самая, что заставляла меня вставать каждое утро и продолжать этот кровавый путь — постепенно блекла. Образ Апостольного князя Псковского, некогда пылавший в моем сознании ярким пламенем ненависти, теперь едва тлел, как угасающий уголек. Месть выцветала, превращалась в тусклое эхо былой ярости, в привычку, которую я тащил за собой, как тяжелую ношу.

Слева от меня стоял Тверской — мой лучший друг, прошедший через ад потери любимой и сумевший сохранить остатки человечности. Его темные волосы были влажными после душа, а капли воды на лице поблескивали янтарем в свете факелов. На левой кровоточила свежая царапина — след от когтей Твари, которую мы убили прошлой ночью.

Справа — Ростовский, которого после моих откровений о том, что я не сын, а враг князя Псковского, словно подменили. Прежняя агрессия, плохо скрываемая ненависть и постоянное желание досадить в каждой мелочи — все это исчезло, как утренний туман под лучами солнца. На смену пришло дружелюбие, иногда становящееся навязчивым и приторным. Он постоянно искал моего общества, словно пытаясь загладить месяцы открытой враждебности.