Мой голос не был похож на человеческий. Это был рык раненого зверя, вой существа, потерявшего последние остатки разума.

Второй удар выбил передние зубы. Они разлетелись белыми осколками, смешиваясь с кровью и слюной. Ален попытался что-то крикнуть, но вместо слов из горла вырвалось бульканье. Кровь заливала горло, не давая дышать.

— Сука! — третий удар размозжил губы, превратив их в кровавое месиво.

Четвертый удар раздробил скулу. Пятый — пробил глазницу. Глаз лопнул как виноградина, брызнув прозрачной жидкостью. Шестой, седьмой, восьмой…

Я потерял счет. Бил снова и снова, превращая человеческое лицо в тошнотворное месиво. Кости хрустели и ломались под ударами. Кровь, мозги, осколки зубов — все смешалось в одну омерзительную массу: в которой сложно было признать человеческое лицо.

Когда тело подо мной перестало дергаться, а мое лицо стало мокрым от чужой крови, я обезглавил парня одним резким движением. В этом не было милосердия — просто формальное завершение поединка. Золотое лезвие прошло через шею, как через масло. Голова — или то, что от нее осталось — откатилась в сторону, оставляя кровавый след на черных камнях.

Тело обмякло окончательно. Из обрубка шеи хлынула кровь — мощными толчками, с каждым ударом еще бьющегося сердца. Но это длилось недолго. Несколько судорог — и все стихло. На арене воцарилась тишина, нарушаемая только моим тяжелым дыханием.

Я встал над трупом, глядя на то, что натворил. Ярость схлынула так же внезапно, как накатила, оставив после себя пустоту и отвращение. Не к мертвому парню — он получил то, что заслужил. Отвращение к себе. К тому, во что я превратился. В зверя, способного забить человека до смерти за словесные оскорбления.

А затем пришла боль.

Сладкая, обжигающая, выворачивающая наизнанку. Знакомая и в то же время новая. Левое запястье вспыхнуло золотым пламенем такой яркости, что пришлось зажмуриться. Пятая руна — Райдо выжигала себя на коже с садистской неторопливостью.

Древний символ проступал медленно, словно невидимый художник выводил его раскаленной золотой иглой. Каждая линия дарила агонию, каждый изгиб — пытку. Это было страшнее, чем с предыдущими рунами — словно расплавленный металл вливали прямо в вены, словно кости плавились изнутри.

Я упал на колени, стиснув зубы так сильно, что они заскрипели. Крик рвался из горла, но я сдерживал его. Арии не кричат от боли. Арии терпят. Даже когда кажется, что сейчас разорвешься на части от агонии. Арии не плачут.

Вместе с болью пришло и другое — ощущение силы, захлестывающей волной. Разум стал яснее, словно с него сняли пыльную завесу. Мысли — четче, быстрее, глубже. Я чувствовал чужие эмоции — страх, отвращение, восхищение — исходящие от зрителей за барьером. Словно тысячи невидимых нитей связали меня с окружающими.

Райдо — пути, движения, управления событиями и течением времени. С ней я смогу лучше управлять перемещениями в пространстве, повышу уровень абстрактного мышления и глубину анализа и прокачаю интуицию. Еще один шаг к могуществу. Еще одна ступень на лестнице, ведущей к свершению мести.

Но радости не было. Только горечь от осознания цены. Я только что зверски убил парня за слова. Просто за слова о матери. Да, оскорбительные. Да, мерзкие. Но всего лишь слова.

Рунный купол погас, признав смерть одного из бойцов. Неоновое сияние растаяло, открывая меня взорам сотен зрителей. Я поднялся, пошатываясь от слабости — получение новой руны высосало силы, оставив лишь дрожь в мышцах и пустоту в душе.

Нужно было спуститься, найти Свята и Ростовского, отметить очередную победу. Сделать вид, что все в порядке. Что я не превращаюсь в чудовище. Что еще способен контролировать себя.

Но первое, что я увидел, спустившись с арены — глаза Лады.

Она стояла в первом ряду, и ее лицо было белее свежевыпавшего снега. В широко распахнутых глазах плескалось нечто большее, чем страх — отвращение, граничащее с ненавистью. Полные губы дрожали, словно она сдерживала крик. Тонкие пальцы судорожно сжимали рукоять меча, костяшки побелели от напряжения.

Она видела все. Каждый удар. Каждую каплю крови. Слышала хруст ломающихся костей. Видела настоящего меня — не романтического героя, спасающего девушек от насильников, а хладнокровного убийцу, способного на нечеловеческую жестокость.

Я бросился к ней, расталкивая кадетов. Плечом сбил с ног какого-то парня из третьей команды, оттолкнул девушку, преградившую путь. Мне было плевать. Нужно было объяснить, рассказать про оскорбления, про то, что он сам нарывался, что я не хотел, что просто потерял контроль…

— Не подходи! — крикнула Лада и сделала шаг назад.

Слова оправдания застряли в горле комом. Ее голос дрожал от едва сдерживаемых слез. Но это были не слезы страха — слезы разочарования. Она смотрела на меня как на предателя, обманувшего ее доверие.

— Ты… Ты зверь! Животное! Как я могла поверить твоим объяснениям? Как могла думать, что ты другой? Что сохранил человечность среди всего этого кошмара?

Каждое слово било больнее любого меча. Потому что она была права. Я действительно превратился в зверя. В существо, руководствующееся инстинктами, а не разумом.

— Лада… — только и смог выдавить я.

В горле пересохло. Язык словно прилип к небу. Слова, которые могли бы все объяснить, исправить, загладить — их просто не существовало. Потому что не было оправдания тому, что я сделал. Да, парень оскорбил память матери. Но разве это повод превращать лицо человека в кровавый фарш?

Она попятилась, глядя на меня как на чудовище. И в ее глазах я видел свое отражение — окровавленное лицо с безумным блеском в глазах, руки по локоть в чужой крови, торс залитый чужой кровью. Монстр. Именно таким она видела меня, мою истинную суть. И была права.

— Прощай! — Лада резко мотнула головой, и светлые волосы взметнулись верх. — Я не хочу тебя больше видеть! Не хочу знать! Ты мертв для меня!

Она развернулась и бросилась прочь, пробираясь сквозь толпу. Я стоял как громом пораженный, глядя, как любимая удаляется от меня. Как исчезает единственный луч света в моей жизни. Как рушится последняя надежда на нормальное будущее.

На плечо легла тяжелая рука. Я обернулся, готовый ударить — нервы были натянуты до предела, а ярость еще не остыла окончательно. Кулак уже сжался, готовый обрушиться на того, кто посмел ко мне прикоснуться…

Но это был Свят. Всего лишь Свят. Мой лучший друг смотрел на меня с пониманием и бесконечной грустью. В его темно-зеленых глазах не было осуждения — только сочувствие человека, прошедшего через похожую боль. Он все видел. Все понял. И пришел поддержать.

— Пойдем отсюда, — тихо сказал он.

Ночной лес дышал влажной прохладой после недавнего дождя. Капли воды срывались с высоких крон и падали на мшистую землю, создавая неровный ритм, похожий на биение огромного сердца. Воздух был густым, почти осязаемым — смесь запахов прелой листвы, смолы хвойных деревьев и той особой свежести, что бывает только после грозы.

Луна изредка проглядывала сквозь рваные облака, заливая лесную поляну серебристым светом на несколько мгновений, прежде чем снова скрыться за тучами. В эти короткие моменты тени деревьев вытягивались, превращаясь в черные щупальца, тянущиеся к центру поляны, где мы тренировались уже третий час подряд.

Я стоял спиной к Святу, чувствуя жар его разгоряченного тела. Наши клинки двигались в синхронно — когда он рубил справа, я парировал слева. Когда я делал выпад вперед, он прикрывал тыл. Мы учились работать как единое целое, как организм с двумя головами и четырьмя руками.

— Эй, Свят, поаккуратнее с клинком! — крикнул я, едва увернувшись от его размашистого удара. — Не только уши, но и яйца мне отрежешь!

— Зачем они тебе после того, как Лада ушла? — фыркнул Тверской, не прерывая движения.

Удар под дых. Не физический — словесный. Но болезненный настолько, что я на мгновение потерял контроль. Деревянный меч воображаемого противника — толстая дубовая палка в руках Ростовского — врезался мне в ребра с такой силой, что я согнулся пополам, хватая ртом воздух.