Бой превратился в странный танец. Я двигался так, словно у меня были глаза на затылке. Блокировал атаки, которые еще не начались. Наносил удары в бреши, которые только должны были открыться. Я видел три временных потока одновременно — мой бой, бой Свята и бой Юрия. В моем восприятии они текли с разной скоростью, создавая причудливую мозаику возможностей.

Василий сделал ложный выпад влево — классический финт, после которого планировал ударить справа. Но я уже знал это. Не предвидел — знал, потому что Юрий только что раскусил этот финт. Мой меч встретил клинок Свирского раньше, чем он завершил обманное движение. Металл ударился о металл с такой силой, что посыпались искры. Следующий удар был решающим. Я использовал комбинацию, которую в этот момент выполнял Свят — низкий удар, переходящий в восходящий. Но с силой пяти рун и знанием, полученным от Юрия о слабых местах противника.

Лезвие вошло под ребра Василия, пробивая легкое и сердце. Он дернулся, из его рта хлынула кровь. Меч выпал из ослабевших пальцев.

— Как… — прохрипел он, оседая на колени, и умер.

В тот же момент я почувствовал, как Свят наносит смертельный удар своему противнику. А секундой позже Юрий обезглавил свою противницу, и его триумф эхом отозвался в моем сознании. Три смерти. Три жизни, оборванные одновременно. И странное, почти мистическое ощущение синхронности.

Барьеры погасли одновременно. Мы стояли под проливным дождем и крутили головами, удивленно глядя друг на друга. Во время боя связь между нами была настолько сильной, словно мы были единым существом в трех телах.

Когда все закончилось, мы, шестнадцать выживших, долго стояли у костра плечом к плечу, глядя, как огонь пожирает шестнадцать умерших. В пламени сгорали те, с кем мы делили пищу, тренировались и шутили в редкие минуты отдыха. Скоро они превратятся в пепел и вернутся домой в сувенирных ладьях. Дождь прекратился, но мы не расходились, словно прощание с мертвыми связывало нас сильнее любых клятв.

Среди выживших было шесть девушек и девять парней. Неплохое соотношение, учитывая, что обычно девушки гибли быстрее. Но те из них, кто дожил до этого дня, были уже не наивными девочками, а закаленными воительницами, способными убить без колебаний.

— Вы чувствовали это? — спросил Свят, когда все разошлись, и мы остались одни.

— Тройное зрение? — уточнил Юрий. — Да. Это было странно.

— Странно? — я нервно рассмеялся. — Я чуть не сдох из-за этого! Пытался блокировать удары, которые наносили вам!

— Я — тоже! — подтвердил Свят.

— Но в конце мы приспособились, — заключил Ростовский. — Использовали общее восприятие. Это открывает интересные возможности!

К душу мы шли под мелким дождиком, который снова начал накрапывать. Каждый был погружен в свои мысли, и даже наша связь не нарушала этого молчания — эмоциональный фон был приглушенным, словно все трое одновременно возвели ментальные барьеры, давая друг другу пространство для переживания случившегося. Холод помогал не думать, не чувствовать, просто существовать в моменте.

Когда мы вернулись в палатку, готовые рухнуть в спальники и забыться тяжелым сном без сновидений, нас ждал сюрприз.

Внутри стояли шестеро девушек со свернутыми спальниками в руках. Возглавляла их Вялта — одна из десятников, невысокая, но крепкая девчонка с густыми русыми волосами и решительным взглядом зеленых глаз. Две руны на ее запястье мерцали в полумраке палатки.

— В полночь открываются границы секторов, поэтому теперь мы будем спать с вами! — заявила она тоном, не терпящим возражений, и пристально посмотрела на Ростовского.

В палатке повисла тишина. Мы стояли в одних штанах и таращились на девчонок, а они смотрели на нас с вызовом и решительностью.

Свят первым нарушил молчание.

— Лучше спать со своими, чем с чужими, — сказал он с ухмылкой и демонстративно снял штаны, оставшись в чем мать родила.

Утренний туман стелился над Крепостью белесой пеленой, превращая знакомые очертания древних стен в призрачные силуэты. Капли росы висели на паутине между грубо отесанными камнями, дрожа от малейшего дуновения ветра. Воздух был прохладным и влажным, пропитанным запахами мокрой земли, прелой листвы и того неуловимого аромата осени, который предвещал скорые холода.

Я шел по узкому коридору, ведущему в главный зал, и размышлял о странностях последних дней. Третью ночь подряд мы делили палатку с шестью девушками из нашей команды, и это создавало атмосферу постоянного напряжения. Не сексуального — его хватало и до их появления — а скорее психологического. После месяцев раздельного существования внезапная близость казалась неестественной, вынужденной.

Свят шел рядом, и через нашу кровную связь я чувствовал его внутреннее смятение. Он пытался шутить, изображать беззаботность, но боль от потери Вележской все еще жила в нем, как незаживающая рана.

— Третью ночь спим с вами в одной палатке, голыми, — громко заявил Тверской, когда мы вошли в зал, где уже собирались кадеты всех двенадцати команд. — Просто спим, как невинные младенцы! Я на оргии надеялся, а у меня поллюции по утрам — как в детстве!

Несколько парней захохотали, девушки покраснели или закатили глаза. Вялта, возглавлявшая женскую половину нашей палатки, решительно двинулась нам навстречу. Она шла, пристально глядя на Свята, и виляла бедрами, как заправская манекенщица. Девчонка остановилась прямо перед ним. Между их губами даже муха не пролетела бы.

Вялта обняла Тверского за шею, притянула к себе и поцеловала взасос. Они целовались долго и прекратили лишь тогда, когда девичьи аплодисменты стали оглушительными.

— Мы будем заниматься этим дни напролет, красавчик, — игриво сказала она и взъерошила волосы обалдевшему и потерявшему дар речи Тверскому. — Сразу после окончания Игр. А потом мы поженимся, и я рожу тебе кучу маленьких зеленоглазых засранцев!

— Договорились! — Тверской пришел в себя, широко улыбнулся и отсалютовал невидимым мечом.

Раздался дружный смех и улюлюканье.

— А сегодня будешь спать, держа руки на спальнике, а не внутри него, — добавил Ростовский.

Свят улыбался, но его глаза весельем не лучились. Более того, я даже не чувствовал его возбуждения.

— Все в порядке? — спросил я друга, когда Вялта вернулась к подругам, но наткнулся на знакомый, полный боли взгляд.

Он наклонился ко мне и прошептал так тихо, что слышать мог только я:

— Не обращай внимания. Играю в нормальность, чтобы не сойти с ума…

— А насчет Вялты подумай, — я сжал его плечо в молчаливой поддержке, транслируя волну тепла и понимания. — Красивая же девчонка!

Зал постепенно заполнялся. После открытия границ между секторами кадеты разных команд впервые могли свободно общаться, и это создавало странную атмосферу — смесь любопытства, настороженности и едва скрываемой враждебности. Группки формировались и распадались, как капли ртути на стекле. Кто-то искал союзников для будущих альянсов, кто-то оценивал потенциальных противников.

Я заметил Ладу в дальнем углу зала. Она разговаривала с высоким темноволосым парнем из второй команды. Парень что-то рассказывал, жестикулируя, а она слушала с вежливым интересом. Когда он наклонился ближе, явно пытаясь флиртовать, во мне вспыхнула ревность — горячая, иррациональная, почти первобытная.

— Остынь! — прошипел Ростовский, чувствуя мои эмоции через связь. — Мы же зеркалим тебя!

Я отвернулся, заставляя себя не смотреть в сторону Лады. Юрий был прав, но от этого не становилось легче.

Двери зала распахнулись, но вместо привычной фигуры воеводы Ладожского в проеме появился невысокий сутулый человек в потрепанном коричневом сюртуке. Он нес под мышкой стопку пожелтевших бумаг, а в другой руке — потертый черный саквояж. Его походка была неуверенной, робкой, словно он просил прощения за то, что находится здесь, среди будущих воинов-ариев.

Человек поднялся на возвышение и поставил саквояж на грубо сколоченную трибуну. Несколько листов выпало из-под его руки, и он неловко нагнулся, собирая их. Кто-то из кадетов хихикнул.