Ростовский не играл с жертвой, но и не спешил закончить бой. Он методично разбирал защиту противника, нанося точные удары по слабым местам. Порез на бедре — Марк захромал, потеряв мобильность. Удар по запястью — пальцы ослабли, хватка стала неуверенной. Рассекающий удар по плечу — правая рука повисла бесполезной плетью.

И финал — идеально выверенный удар, снесший голову парня одним чистым движением. Она покатилась по черным камням, оставляя кровавый след, а из обрубка шеи хлынул алый фонтан. Тело сделало еще два шага по инерции, а затем рухнуло на камни.

Купол погас, и Юрий спустился с арены. Ни капли пота на лбу, ни следа усталости, дыхание ровное. Убийство далось ему легко — слишком легко. Я почувствовал через связь его эмоции — удовлетворение хорошо выполненной работой, смешанное с легким разочарованием. Бой оказался слишком простым, не дал того адреналина, которого он жаждал.

Когда все двенадцать поединков завершились, воевода вновь поднялся на возвышение и поднял руку, призывая к тишине.

— А теперь — отбор! — выкрикнул он. — С половиной из вас мы встретимся через неделю!

Мы вышли из Крепости и вернулись в лагерь. Дождь усилился, капли были холодными, почти ледяными, они били по лицу как острые градины. Плац за несколько минут превратился в грязное месиво. Тридцать две фигуры выстроились полукругом — все, что осталось от восьмидесяти кадетов, начавших Игры. Мы стояли под дождем, промокшие до нитки, дрожащие от холода. Половина из нас должна была умереть.

Гдовский стоял перед нами, скрестив массивные руки на широкой груди. Дождь стекал по его суровому лицу ручьями, но он даже не моргал. Капли барабанили по его бритой голове, собирались в ручейки и стекали по шее под ворот рубахи.

— Правила вы знаете, — произнес он без прелюдий, и его голос легко перекрыл шум дождя. — Двое входят в круг, один выходит. Никаких исключений, никакой пощады. Те, кто откажутся сражаться, будут казнены на месте как трусы и дезертиры. Вопросы?

Он начал объявлять пары. Как всегда, логика была проста и жестока — сильных ставил против слабых, даря первым легкую победу, а вторым — быструю смерть. Зачем терять перспективных бойцов в равных схватках, когда можно сохранить сильнейших ценой жизни слабейших?

Первые бои прошли быстро. Двухрунники расправлялись с однорунниками за считанные минуты. Вспыхивали рунные поля, черные круги один за другим окрашивались кровью, неоновые купола гасли, победители складывали тела проигравших в погребальный костер, а на черных камнях арены оставалась кровь, которую не успевал смывать дождь.

Самые сильные, по традиции, оказались в последней пятерке. Я, Свят, Ростовский и еще двое десятников — боевая элита команды. Нашими противниками были двурунники и однорунники, чудом дожившие до этого дня, те, кому повезло на предыдущих отборах встретить еще более слабых противников.

— Псковский и Свирский! — выкрикнул Гдовский.

Мы вошли в черный круг с противоположных сторон. Камни под ногами были скользкими от дождя и крови предыдущих боев. Я чувствовал, как грязь просачивается между пальцами ног через сандалии, холодная и липкая.

Василий Свирский был не робкого десятка — коренастый парень с широкими плечами и упрямым подбородком. В его движениях чувствовалась основательность человека, привыкшего к тяжелому ратным будням. Две руны на запястье тускло мерцали под дождем, но он компенсировал недостаток магической силы превосходной техникой и физической мощью.

— Ничего личного, — хрипло сказал Василий, обнажая меч. — Шансов у меня немного, но просто так я не сдамся!

— Понимаю, — кивнул я и достал клинок из ножен.

Рунный барьер привычно вспыхнул вокруг нас, отрезая от внешнего мира, и неожиданно я получил ментальный удар — кровная связь между мной, Юрием и Святом усилилась многократно. Я не просто чувствовал эмоции друзей, а буквально видел их глазами, ощущал их тела как часть собственного.

Свят стоял напротив худощавого паренька с дергающимся глазом — однорунника, трясущегося от страха. Юрий смотрел на коренастую девушку с короткими рыжими волосами, судорожно сжимающую меч обеими руками. А Василия Свирского я видел сразу с трех точек зрения — своей и их.

Первый обмен ударами показал масштаб проблемы. Василий атаковал мощным рубящим ударом сверху, вложив в него всю силу могучего тела, и я поднял меч для блока. В тот же момент противник Свята сделал выпад, и я инстинктивно дернулся влево, уходя от несуществующей угрозы. Меч Василия обрушился на мой клинок под неправильным углом. Я поскользнулся на мокрых камнях и едва удержался на ногах.

— Что за… — начал Василий, но я уже атаковал.

Или думал, что атаковал. Мое тело среагировало на три разных набора стимулов одновременно. Правая рука начала движение для горизонтального удара — это был мой план. Но левая дернулась вверх, блокируя удар, который наносили Юрию. А правая нога сделала шаг назад, уклоняясь от атаки на Свята.

Результат был катастрофическим. Я потерял равновесие, взмахнул мечом в воздухе и рухнул на колено. Только инстинкты, отточенные неделями тренировок, позволили откатиться в сторону от смертельной контратаки Свирского.

— Ты пьян? — спросил он, глядя на меня со смесью удивления и подозрения.

Я не ответил, пытаясь разобраться в хаосе ощущений. Три боя происходили одновременно в моем сознании. Я видел, как Свят парирует удар. Чувствовал, как Юрий активирует руны. Ощущал боль от пореза на плече — но чьем плече? Моем? Свята? Юрия?

Василий атаковал снова и провел серию быстрых уколов, нацеленных в жизненно важные точки. Горло, сердце, печень, снова горло. Классическая комбинация, которую любой кадет может отбить с закрытыми глазами.

Но не я. Не сейчас.

Мое тело пыталось реагировать на три разных боя одновременно. Я блокировал удар в горло — это было правильно. Но затем резко присел, уходя от удара, направленного в Свята, оставив грудь открытой. Острие меча Василия скользнуло по ребрам, оставив длинный порез. Боль прострелила правый бок, горячая кровь потекла по коже.

Но я почувствовал не только свою боль. Свят тоже пропустил удар, и жгучая боль отозвалась в моем левом плече. Соперница Юрия повредила его кисть, и я ощутил страх и боль Ростовского как собственные.

Это было безумие. Абсолютный хаос ощущений, в котором невозможно было отделить себя от других.

— Срань Единого! — выругался я, уворачиваясь от очередного удара Свирского.

Нужно было что-то делать. Быстро. Василий, поняв, что со мной что-то не так, перешел в наступление. Его удары были мощными, точными, методичными. Он теснил меня к краю круга, не давая времени прийти в себя.

Я попытался сосредоточиться только на своем бое, отгородиться от ощущений Свята и Юрия. Но это было похоже на попытку не слышать грохот грома, стоя под грозовым небом. Связь была слишком мощной, видимо, ее усиливали рунные поля.

Я мог пробудить силу всех пяти рун и смешать парня с дерьмом в считанные мгновения, но я не знал, как это отразится на моих друзьях. Судя по ранам, которые они получали одну за другой, проблема была нашей общей.

И тут меня осенило. Если я не могу отгородиться от них, может, стоит использовать это?

Я закрыл глаза.

— Спятил? — удивился Василий, но не стал упускать преимущество.

Его меч со свистом рассек воздух. Но я уже знал траекторию удара — видел ее глазами Свята, который стоял под другим углом к нашей арене. Легкий наклон влево, и лезвие прошло в сантиметре от шеи.

Контратака — но не моя. Я повторил движение Юрия, который в этот момент наносил красивый круговой удар. Мой меч описал идеальную дугу, заставив Василия отпрыгнуть назад.

Это работало! Вместо того чтобы бороться с тройным восприятием, я принял его. Три пары глаз давали обзор в триста шестьдесят градусов. Три разума анализировали ситуацию одновременно. Три тела, сражающиеся как одно.

Василий атаковал справа — я видел это глазами Свята. Блок, разворот, удар — движение, подсказанное опытом Юрия. Уклонение от контратаки — моя собственная реакция, я предчувствовал ее благодаря связи.