— Никаких планов, — честно ответил я, пожав плечами. — Власть меня не интересует.

Врать было бессмысленно — после заключения кровного союза ложь мы чувствовали мгновенно, как фальшивую ноту в мелодии. Она отзывалась диссонансом в нашей связи, неприятным покалыванием, похожим на занозу под кожей. Об истинных планах — о мести Апостольному князю Псковскому и о том, что нужно сделать, чтобы ее осуществить, я старался не думать. К счастью, парни не спрашивали напрямую. Чтобы задать правильный вопрос, нужно знать хотя бы часть ответа, а я не был с ними излишне откровенным.

Игры Ариев длились уже два месяца. Два проклятых месяца крови, боли и смертей, превративших нас из наивных юнцов в закаленных убийц. Из восьмидесяти человек в нашей команде осталось тридцать три — меньше половины. После сегодняшних боев на аренах и очередного отбора нас будет и того меньше — всего шестнадцать, если повезет.

До второго этапа оставался еще месяц. Четыре воскресенья, четыре кровавых представления на аренах, где сильные будут убивать слабых под одобрительные взгляды наставников. И финальный отбор, после которого в команде останется максимум шестеро — те, кто войдет в объединенную команду Крепости. В лучшем случае. За себя, Свята и Юрия я не волновался — наша тройка была сильнее большинства кадетов не только в нашей команде, но и во всей Крепости. Кровный союз сделал нас практически непобедимыми в групповом бою.

Но меня беспокоило другое. Если в каждой из двенадцати Крепостей останется меньше сотни кадетов, защищать их будет некому — слишком велики древние сооружения, слишком протяженны стены. О нападении на соседей, для которого требовалось как минимум пятикратное преимущество в живой силе, не могло быть и речи. Мы медленно, но верно истребляли себя.

Наша троица действительно стала грозной силой. Мы двигались как единый организм, предугадывая действия друг друга. Нам больше не нужно было касаться спинами для выполнения сложных маневров. Не нужно было видеть расположение партнеров на поле боя — мы ощущали себя на нем. Не нужно было предупреждать о планируемых атаках — информация передавалась на уровне эмоций и намерений быстрее, чем мы успевали ее осознать.

Это внесло хоть какое-то разнообразие в нашу монотонную жизнь. Все стало предсказуемым до тошноты: подъемы по сигналу горна, скудные завтраки из овсяной каши, изнурительные тренировки на опостылевшей поляне, циничные шутки Гдовского, грубый юмор кадетов в душевой и перед сном, обеды и ужины из одного и того же набора продуктов…

Единственным изменением стало то, что вместо охоты на Тварей мы теперь оттачивали совместную тактику боя. Каждую ночь уходили в лес и тренировались до полного изнеможения, пока ноги не начинали подкашиваться от усталости, а руки — дрожать от веса меча. В ближайшее время эти навыки могли спасти нам жизнь — кадетов становилось все меньше, хрупкие союзы первых недель распадались как карточные домики, и каждый думал только о собственном выживании. Мы же, наоборот, становились все ближе друг к другу, связанные не только дружбой, но и кровью.

Массивные двери распахнулись с протяжным скрипом, который эхом прокатился под сводами. На площадь вышел воевода Ладожский в сопровождении двенадцати наставников. Они поднялись на возвышение и заняли привычные места — Ладожский чуть впереди, наставники полукругом позади него.

— Кадеты Российской Империи! — усиленный рунной магией голос воеводы прогремел над залом. — Очередная неделя испытаний подошла к концу! Она показала, кто из вас достоин продолжить путь к вершинам силы, а кто годится лишь на растопку для погребального костра!

Приветствие Ладожского я знал наизусть — каждое слово, каждую паузу, каждую заученную за годы интонацию. Он произносил эту речь каждое воскресенье с минимальными вариациями, превратив ее в ритуал, такой же неизменный, как смена дня и ночи. Даже жесты были отработаны до автоматизма — взмах правой руки на слове «испытания», сжатый кулак на «вершинах силы» и презрительный жест в сторону слабых.

— Итог прошедшей недели неутешителен, — продолжил воевода, и его голос стал жестче. — Ваши потери растут. Из почти тысячи кадетов, прибывших сюда два месяца назад, в живых осталось менее четырехсот. Больше половины погибло! И это только начало!

За его спиной вспыхнули огромные экраны, и строки поползли вверх, складываясь в таблицу результатов. Наша команда поднялась еще на две позиции — невероятный результат, учитывая, что месяц назад мы балансировали на грани расформирования. Сказывались не только индивидуальные достижения — убийства Тварей высокого ранга, победы на аренах — но и минимальные потери. На этой неделе никто из нас не погиб.

Лучшим бойцом недели ожидаемо стал Ростовский. В соперники ему достался двухрунник из восьмой команды — Марк Оршский, тихий парень с задумчивым выражением лица. Явно не ровня четырехруннику, но на Играх не выбирают противников.

Худшей в нашей команде оказалась Вера Стрыйская — хрупкая девушка с огромными голубыми глазами, похожая на перепуганную лань. Единственная руна на ее тонком запястье едва мерцала, словно сомневалась в праве на существование. В соперницы ей досталась трехрунница из третьей команды — настоящая машина для убийств в обличье миловидной блондинки.

— Но есть и хорошие новости! — воевода повысил голос, привлекая внимание притихшего зала. — Завтра утром впервые за два месяца откроются границы между секторами Крепости! Настало время познакомиться с кадетами из других команд! Узнать своих будущих союзников или врагов! Начинайте строить альянсы, заключать договоры, плести интриги! Учитесь делать все то, чем вам предстоит заниматься после окончания Игр!

По залу прокатился оживленный ропот. Это действительно была новость — до сих пор команды существовали изолированно, встречаясь только здесь, в общем зале, под присмотром наставников. Открытие границ вносило новизну — нас ожидали тайные и явные союзы, а также скрытые и открытые конфронтации.

Я поймал быстрый взгляд Лады — она смотрела на меня всего мгновение, но в ее серых глазах мелькнуло что-то похожее на тоску. Или сожаление? Может быть, она вспомнила наши клятвы под звездами и обещания быть вместе несмотря ни на что? Прежде чем я успел понять, она отвернулась, и момент был безвозвратно потерян.

— Участники поединков — на арены! — прогремел голос воеводы, вырывая меня из размышлений. — Остальные — готовьтесь к отбору! Сегодня решится, кто достоин идти дальше, а кто отправится в чертоги Единого!

Сильнейшие и слабейшие кадеты каждой команды начали подниматься на возвышение. Я проводил взглядом Ростовского — он шел уверенной походкой хищника, готового к охоте. Через нашу связь я чувствовал его эмоциональное состояние — хладнокровную решимость, граничащую с предвкушением, полное отсутствие жалости или сомнений. Для него предстоящее убийство было не более чем упражнением, отработкой техники на живом манекене.

Рунные купола над аренами вспыхнули одновременно, превращая их в призрачные полусферы, отрезанные от реальности. Неоновое сияние искажало пространство внутри, превращая сражающихся в размытые тени. На происходящее внутри все смотрели без особого интереса — мысли большинства были заняты предстоящим отбором. Каждый мысленно прикидывал свои шансы, оценивал потенциальных противников и строил дальнейшие планы либо прощался с жизнью.

Бой Ростовского был образцовым уроком боевого мастерства. Через нашу связь я чувствовал его эмоции как свои собственные — холодный расчет, методичный анализ каждого движения противника, полное отсутствие жалости. Мы со Святом инстинктивно дергались, когда некоторые выпады Марка ему удавались, словно сами уклонялись от атак. Мышцы напрягались в готовности парировать, хотя мы стояли в нескольких метрах от арены.

Марк сражался отчаянно, понимая, что это его последний бой. Он атаковал яростно, вкладывая в каждый удар силу двух рун, двигался быстро, использовал финты и обманные движения. Но против четырехрунника это было бесполезно — как биться деревянной палкой против стального меча.