— Я разочарован, — медленно произнес Гдовский, едва сдерживая ярость. — Разочарован фатально, до глубины души. Не в том, что среди вас есть убийца — вы все убийцы. Игры Ариев превращают людей в зверей, заставляют забыть о человечности, и некоторые не выдерживают этой трансформации, становятся чудовищами.

Он сделал паузу, медленно обводя нас тяжелым взглядом. Каждый, на ком останавливался этот взгляд, невольно вздрагивал.

— Я разочарован в том, что приходится объяснять вам, недоумкам, элементарные вещи! Объяснять разницу между необходимостью и подлостью! Между различными обстоятельствами и ситуациями!

Наставник подошел к трупу и присел на корточки рядом с девчонкой, разглядывая ее мертвенно бледное лицо.

— Одно дело — добить смертельно раненого товарища, который корчится в агонии, которого не спасти даже лучшим целителям. Прекратить его мучения одним быстрым ударом. Это милосердие, пусть и облаченное в жестокую форму. Это поступок воина, способного принять тяжелое, но необходимое решение.

Он задумчиво провел рукой над раной, не касаясь ее, словно считывая последние мгновения жизни девушки.

— И совсем другое — подкрасться к здоровому человеку под покровом ночи и вонзить клинок в спину. Или в грудь, как в данном случае. Убить не врага, не противника на арене, не умирающего на поле боя, а товарища по команде. Убить ради руны, ради силы, потакая собственной жадности!

Гдовский поднялся и укоризненно оглядел строй.

— Это не воинский поступок. Это не необходимость. Это подлость, трусость и предательство в одном флаконе. И тот, кто это сделал — не воин, а шакал, падальщик, недостойный носить звание ария!

Он вернулся в центр полукруга, и прокашлялся.

— Мне грустно и противно от того, что я вынужден объяснять очевидные вещи. Грустно, что среди вас есть те, кто не видит разницы между убийством из милосердия и убийством из жадности. Или, что еще хуже, видит, но убивает!

Гдовский сделал паузу и снова сжал кулаки так сильно, что костяшки его пальцев побелели.

— Убийца будет найден и наказан. Это я обещаю. И наказание будет таким, что он запомнит его и предстанет перед лицом Единого раздавленным и опустошенным. А пока жизнь продолжается — нас есть более важные дела, чем возиться с трусливым подонком.

Он оглядел нас холодным взглядом.

— Завтра состоится второй отбор и половина из вас умрет на арене. Тренировка не отменяется — наоборот, сегодня я проведу ее лично.

Нехорошее предчувствие скрутило внутренности в тугой узел — в ярости Гдовский был непредсказуем и крайне опасен.

— На тренировочную поляну бегом марш! — рявкнул он. — Последние десять кадетов будут наказаны!

Мы сорвались с места как испуганное стадо оленей. Лес мелькал перед глазами смазанным зеленым пятном. Ноги сами находили знакомую тропу — за месяц тренировок я выучил каждый корень, каждую выбоину, каждый опасный участок. Дыхание оставалось ровным, а пульс — стабильным. Четыре руны превратили мое тело в идеально отлаженную машину для бега и боя.

Кто убил Онежскую? Зачем так рисковать? Ради руны — очевидный ответ, но почему именно сейчас, перед отбором? Убийца спешит повысить ранг? Полагает, что затеряется в веренице других убийц, действующих в рамках правил? Мысли калейдоскопом крутились в голове, пока ноги несли меня по извилистой лесной тропе.

Лес постепенно редел — близилась поляна. Я выскочил на открытое пространство в первой десятке. Сердце билось размеренно, дыхание не сбилось — сказывалось преимущество четырех рун. Остальные кадеты появлялись на поляне один за другим — кто-то легко, словно только что начал бежать, кто-то — хватая ртом воздух и держась за правый бок.

— Последняя десятка! — рявкнул Гдовский, появившийся на поляне словно из ниоткуда. — Сто отжиманий! Немедленно!

Наказанные со стонами упали на влажную от росы траву и начали отжиматься. Для обычного человека сто отжиманий — серьезное испытание. Для рунника — тяжелая, но выполнимая задача. Вот только после изматывающего забега уставшие мышцы быстро наливались молочной кислотой, превращая каждое движение опоздавших в пытку.

— Остальные — построиться! — скомандовал наставник. — Живо!

Мы выстроились в привычные шеренги, стараясь держать ровную линию. Шестьдесят семь человек — все, кто остался от восьмидесяти. Тринадцать уже погибли — на арене, в лесу, от рук товарищей. И это было только начало кровавого пути.

Гдовский встал перед строем, заложив руки за спину. Утреннее солнце пробилось сквозь тучи и светило ему в спину, превращая массивную фигуру в темный, зловещий силуэт, тень от которого падала на первую шеренгу.

— Завтра вечером состоится второй отбор, — начал он без лишних предисловий. — Каждый из вас взойдет на арену и сразится насмерть. Правила предельно простые — двое входят, один выходит. Никаких исключений, никаких поблажек.

Наставник сделал паузу, и по рядам прокатился шепоток — кто-то тихо молился Единому, кто-то проклинал судьбу, а кто-то просто тяжело дышал, осознавая неизбежность.

— Половина из вас не доживет до послезавтрашнего рассвета, — продолжил Гдовский с жестокой прямотой. — Тридцать три или тридцать четыре трупа лягут на камень арен. И это в лучшем случае — если все бои закончатся быстро, без обоюдной гибели. Павших сожгут на погребальном костре, и от них останется только пепел.

Гдовский замолчал и посмотрел вдаль поверх наших голов.

— За прошедший месяц вы прошли долгий путь, — произнес он чуть мягче, но в голосе все равно звучала сталь. — Научились использовать силу рун, освоили базовые техники боя, закалили тело и дух в ежедневных тренировках. Но этого недостаточно!

Насатвник прошелся вдоль строя, разглядывая нас словно фермер, оценивающий скот перед убоем.

— Сегодня мы переходим к следующему этапу подготовки — боям на боевых мечах. Вас ожидают настоящая сталь, настоящая опасность и настоящая боль — деревянные игрушки остались в прошлом!

Предвкушающий ропот прокатился по рядам. Многие ждали этого момента — месяц тренировок с деревянными мечами всем порядком надоел. Хотелось почувствовать в руках настоящее оружие, ощутить его вес и остроту.

— Но! — Гдовский резко повысил голос, заставив всех вздрогнуть. — Если кто-то убьет или серьезно ранит товарища…

Он сделал театральную паузу и медленно повернулся, зафиксировав взгляд на Ростовском. Тот даже не дрогнул, выдержав тяжелый взгляд наставника, и продолжил смотреть ему в глаза.

— Если кто-то убьет своего соперника, даже случайно, то я лично казню виновного! Здесь и сейчас, без суда и следствия! Оторву голову голыми руками и скормлю труп Тварям! Папа с мамой даже ладью с прахом не получат!

Воцарилась мертвая тишина. Все поняли — повторение поступка Ростовского приведет к неминуемой смерти.

— Учитесь контролировать клинок! — продолжил наставник, расхаживая перед строем. — Учитесь контролировать эмоции! Ярость — плохой советчик в бою! Холодная голова, трезвый расчет и абсолютный контроль — вот что отличает профессионального воина от безмозглого берсерка!

Он остановился в центре и окинул нас уничижительным взглядом.

— Сражаться будете парами. Десятники распределят вас, подобрав равных по силе противников. Объединитесь в четверки — двое дерутся, двое выполняют роль секундантов. Задача секундантов — останавливать бой, если соперники потеряют над собой контроль. И горе тому секунданту, который не успеет вмешаться!

Это была разумная предосторожность. Без контроля со стороны точно будут трупы — слишком многие жаждали крови, слишком многим хотелось опробовать новые силы.

— Повторяю для альтернативно одаренных, — Гдовский повысил голос до крика. — Цель сегодняшней тренировки — не победа, а контроль! Контроль над оружием! Контроль над собой! Любой, кто нанесет противнику серьезную рану, будет жестоко наказан! Любой, кто потеряет самообладание, горько пожалеет об этом! Любой, кроме меня!

Молчание повисло над поляной тяжелым покрывалом. Все думали не столько о предстоящей тренировке, сколько об убитой девчонке, чей труп остывал у вонючего нужника. Убийца находился среди нас, дышал тем же воздухом, стоял в том же строю.