Однако же, чем плотнее его эфирно-вещественное тело, тем тяжелее оно согласно Общим Законам, а стало быть, и тем мрачнее оно будет выглядеть. Так как оно окажется весьма подобным и близко родственным всему грубо-вещественному, то ему будет очень тяжело расставаться с грубо-вещественным телом. Бывает и так, что устроенному подобным образом эфирно-вещественному телу приходится даже ощущать последние приступы грубо-вещественной телесной боли, а равно и весь процесс распада при тлении. Оно испытывает некие ощущения и при кремации.

После того, как пуповина эта в конце концов порвется, оно опустится в эфирно-вещественном мире до того уровня, где его окружение будет столь же тяжелым и плотным, как и оно само. Именно в силу этого ему предстоит столкнуться там с одними лишь единомышленниками. Обстоятельства при этом сложатся гораздо хуже, нежели под прикрытием грубо-вещественного тела на Земле, и это легко объяснимо, ибо в эфирно-вещественном мире все ощущения проявляют себя полностью, не зная преград.

По-другому обстоит дело с людьми, приступившими к Восхождению ко Всему Возвышенному еще в земном бытии. Расставание дается им куда легче, так как они несут в себе живую убежденность в том, что это всего лишь переход в эфирно-вещественный мир. Ни их эфирно-вещественное тело, ни пуповина не страдают излишней плотностью. По роду своему они чужды грубо-вещественному телу, так что отделение от него происходит с поразительной быстротой. Благодаря этому в течение всей так называемой агонии, то есть последних сокращений мускулов грубо-вещественного тела, эфирно-вещественное тело давным-давно пребывает вне его. Да и вообще непонятно, можно ли говорить об агонии у таких людей, если только их умирание происходит естественным образом. Благодаря рыхлому, неплотному состоянию соединительной нити обретающийся поблизости эфирно-вещественный человек не ощущает ни малейшей боли. Дело в том, что легчайшая соединительная нить настолько лишена плотности, что не может служить болепроводом от грубо-вещественного к эфирно-вещественному.

Вследствие того, что нить эта очень тонка, пуповина лопается чрезвычайно быстро. Обретя полную свободу в весьма короткий срок, эфирно-вещественное тело тут же воспаряет Ввысь, в сферу того же легчайшего и эфирнейшего рода, что и оно само. И в этом случае оно встретит там лишь себе подобных и обретет Мир и Счастье в Возвышенном Ощущении Добра. Вполне естественно, что подобное легкое и неплотное эфирно-вещественное тело окажется и светлее, и просветленнее. В конце концов оно станет таким прозрачным, что Сияние Покоящегося в нем Духовного забрезжит сквозь него, а затем оно целиком обратится в Лучезарное Сияние и вступит в Сферу Духовного.

Необходимо, однако же, предостеречь собравшихся у постели умирающего людей от излишне бурных проявлений горя. В противном случае эфирно-вещественный человек, как раз расстающийся или, быть может, уже расставшийся с телом, может оказаться вовлеченным в эту боль, то есть услышать или ощутить ее проявления. Пробуждающееся в нем при этом сострадание или желание сказать хотя бы несколько слов утешения вновь прочнее привязывают его к грубой вещественности, так как у него появляется потребность проявить себя понятным исполненным боли и скорби земным людям образом.

Свершить такое доступное земному пониманию деяние эфирно-вещественный человек в состоянии, лишь прибегнув к помощи мозга. Стремление к этому, однако же, влечет за собой тесную связь с грубо-вещественным телом, обуславливает ее. Из этого следует, во-первых, что отделяющееся как раз в этот момент эфирно-вещественное тело вновь теснее соединяется с грубо-вещественным телом; во-вторых, что и эфирно-вещественный человек, уже отделившийся от грубой вещественности и пребывающий вне ее, будет еще раз вовлечен в грубо-вещественное тело. Конечный результат всего этого — он вновь ощутит всю ту боль, от которой уже был избавлен.

Повторное расставание окажется куда тяжелее и может занять несколько дней. А это и есть так называемая затянувшаяся агония, по-настоящему болезненная и тяжкая для желающего расстаться с земным телом. Виноваты в этом те, кто прервал процесс его естественного развития своей эгоистической скорбью.

Эта приостановка естественного хода событий привела к новому, насильственному закрепощению, даже если дело свелось лишь к слабой попытке напрячь силы, дабы добиться понимания. Тому, кто еще абсолютно неопытен в данной области, не так-то легко вновь освободиться от этих противоестественных уз. Помочь ему в этом нельзя, так он сам пожелал связать себя вновь.

В подобном закрепощении нет ничего невозможного до тех пор, пока грубо-вещественное тело еще не совсем остыло, а соединительная нить еще не порвалась, на что зачастую уходит не одна неделя. Итак, родные и близкие проявляют по отношению к переселяющемуся нетактичность и грубость, причиняя ему излишние муки.

А посему в комнате умирающего непременно должен царить полный покой, серьезное достоинство, соответствующее значительности момента! Лиц, которые не в состоянии владеть собой, надлежит удалить оттуда силой, даже если это ближайшие родственники умирающего.

В комнате умирающего в полном одиночестве витает изумленная душа. Она изумлена, ибо лежащий на одре человек в своей земной жизни упорно отказывался уверовать в то, что после расставания с грубо-вещественным телом наступит Загробная Жизнь, а посему никогда не задавался этой мыслью всерьез, высмеивая всех, кто говорил об этом.

И вот теперь он озирается в смятении. Он видит самого себя на смертном одре, видит знакомых ему людей, стоящих вокруг и плачущих, слышит их голоса и, надо полагать, чувствует ощущаемую ими боль — они скорбят о его кончине. Ему хочется засмеяться, воскликнуть, что он ведь еще жив! Он кричит! И с удивлением видит, что его никто не слышит. Он кричит снова и снова, все громче и громче. Скорбящие не слышат его. Ему понемногу становится страшно. Он-то ведь слышит свой собственный, очень громкий голос и ясно ощущает свое тело.

Собравшись с силами, он издает отчаянный вопль. Никто не обращает на него внимания. Плача, они глядят на умолкшее тело, которое он осознает как свое собственное, созерцая его в то же самое время как нечто чуждое, более не принадлежащее ему. Ведь именно он, его собственное тело стоит рядом, избавившись от боли, ощущавшейся им до сих пор.

С любовью он произносит имя жены, стоящей на коленях близ того, что еще недавно было его смертным одром. Она, однако же, не перестает плакать, ни единым словом, ни единым движением не откликаясь на его зов. В отчаянии он подходит к ней и грубо трясет ее за плечо. Она этого не замечает. Он ведь не знает о том, что дотронулся до эфирно-вещественного тела своей жены, сотрясая именно его, а не грубо-вещественное тело, и что жена, подобно ему самому никогда не думавшая о том, что есть нечто большее земной плоти, еще не может ощутить его прикосновения к своему эфирно-вещественному телу.

Он испытывает несказанный ужас, его пробирает дрожь. Осознав свое одиночество, он лишается силы и падает, теряя сознание.

Услышав знакомый голос, он постепенно пробуждается. Он видит, что тело, с которым он не расставался на Земле, лежит неподвижно, утопая в цветах. Он рвется прочь, но не может удалиться от этого умолкшего, остывшего тела. Он ясно ощущает, что все еще связан с ним. Но пробудивший его от дремы голос раздается вновь. Это его друг, он разговаривает с каким-то другим человеком. Они ведут разговор, непосредственно относящийся к возложению принесенного ими с собой венка. Больше никого вокруг нет.

К нему явился друг! Он хочет дать знать о себе обоим — другу и тому, кто рядом с ним. Они ведь так часто вместе бывали у него в гостях! Он должен сказать им, что, как это ни странно, все еще жив и может слышать то, что говорят его друзья. Он кричит! Но друг спокойно поворачивается к своему спутнику, продолжая разговор. Но вдруг до нашего героя доходит, что же именно говорит его друг, и его охватывает ужас. Разве тот, кто говорит о нем такое, может быть его другом?