Горький, насыщенный запах плывёт ко мне и щекочет ноздри.

Спокойный, отдохнувший, чертовски привлекательный… и совершенно равнодушный.

— Доброе утро, Костяная нога, — говорит, не отрываясь от телефона. — Нога как? — наконец-то поворачивает голову в мою сторону.

Я приподнимаюсь, и ночнушка сползает с плеча, его взору открывается кружевной лифчик.

Но Бурый бросает беглый, деловой взгляд, как на сломанный стул.

— Нога… Нога хочет знать, где её владелец пропадал всю ночь? — шиплю, изображая оскорблённую невинность.

Тут же торможу себя: «Стелла, надо быть соблазнительной, а не истеричной!»

Но ни хрена не выходит…

Ревность грызёт печень, царапает лёгкие, толкает на очередную глупость.

— На кухне, как и говорил. Потом ещё документы с управляющей смотрели. Уснул у себя в кабинете на диване. Утром пришёл, а ты храпишь, как трактор, — он откладывает телефон и допивает кофе.

Я опускаю одеяло ещё ниже, ночнушка наполовину приоткрывает грудь.

Но Бурый — скала!

Он не просто не оценил моё соблазнительное бельё. Он его не заметил.

От слова совсем…

Великая интрига разбилась о медвежью черепную коробку, как волна о бетонный мол.

Унижение жжёт щёки. Я резко натягиваю ткань на плечо.

Хочется вскочить и вцепиться медведю в морду.

— Мне скучно! — выпаливаю, переходя в контратаку. — Целый день тут одна, как сыч! По телевизору смотреть нечего, интернет еле дышит, книги я все прочитала! Миша, я одна с ума сойду! Превращусь в психопатку!

Он вздыхает, встаёт и подходит к раковине помыть кружку.

Мускулы спины играют под тканью футболки. Смотрю на эту спину и понимаю, что готова запустить в неё костылём.

— Сходи к реке, — предлагает, поглядывая через плечо. — У воды прохладно. На нашем пляже есть лежаки, зонтики — всё бесплатно для гостей. Полежи, позагарай. Утреннее солнце полезно, витамин Д вырабатывает, кости быстрее срастутся.

Но Остапа несёт. Язвлю в ответ:

— В чём интересно мне загорать? В гипсе и ночнушке? У меня даже купальника нет! Ты подумал об этом, мой заботливый надзиратель?

Михаил вытирает руки полотенцем и оборачивается. Его взгляд скользит по мне оценивающе, и на секунду кажется, что в глазах всё-таки мелькнула искорка интереса.

Но она тут же гаснет…

— Придумаешь что-нибудь. Ты же мастер импровизации. Мне на точку нужно, не смогу составить тебе компанию. Вечером вернусь.

Берёт пиджак. Подходит, кладёт свою тяжёлую ладонь мне на голову, будто гладит непослушного щенка.

— Только без подвигов, ладно? Никаких проверок, шабашей и падений с чего бы то ни было. Договорились?

Прикосновение парализует. Оно одновременно унизительно и безумно приятно. Нахожу силы только кивнуть, потеряв дар речи.

Бурый берёт ключи и через мгновение дверь за ним закрывается.

«Придумаешь что-нибудь».

Слова звучат как вызов.

Да, придумаю. Загар мне будет к лицу. Особенно ровный, шоколадный, который выгодно оттенит новое бельё…

Твою мать, бельё!

Идея озаряет меня, как вспышка. У меня же есть с собой чёрное, непрозрачное. Почти бикини! Немного дерзко, конечно, но я же не из робкого десятка!

С розовыми волосами будет отпадно смотреться!

Энтузиазм жжёт меня изнутри, заглушая боль и обиду.

Собираю «пляжный комплект»: большое пушистое казённое полотенце, бутылку воды, тёмные очки, которые скроют отсутствие бровей и мой ястребиный взгляд.

Напяливаю поверх белья лёгкий свободный сарафанчик. Беру костыли и с трудом вываливаюсь из номера.

Воздух снаружи обжигает. День сегодня обещает быть жарким. Ну да ладно, я только пару часиков под зонтиком полежу.

До речки, правда, рукой подать. Тропинка, усыпанная сосновыми иголками, ведёт вниз, к вспыхивающей между деревьями зеркальной глади.

Иду медленно, подпрыгивая, костыли увязают в песке. Но я почти счастлива: кажется, начинается настоящий отпуск!

И даже в голову не приходит мысль, что мой поход на пляж превратится в очередную маленькую катастрофу…

Джентльмены растворяются в закате…

Бурый

Вечер застаёт меня у ресторанной кухни, где мы с шефом разбираем накладные. Запах стейков вызывает аппетит. Вспоминаю, обедал ли сегодня. И получается, что только кофе весь день хлестал.

Официантка заботливо упаковывает ужин в контейнеры — курицу с розмарином, овощи гриль. Беру пакет, киваю на прощание и бреду по тропинке к нашему домику.

Воздух всё ещё горячий, но в нём уже висит предчувствие ночной прохлады. Цикады трещат, будто заряжают тишину электричеством. Открываю дверь, и первое, что вижу — хаос.

Стелла скачет по комнате на одной ноге. На ней… моя рубашка. Светло-серая, из тонкого хлопка.

Это осознание бьёт куда сильнее, чем вид её длинных голых ног. Поворачивается на звук, и я замечаю, что ноги, руки, шея — всё цвета спелого помидора, местами переходящего в болезненный багровый оттенок.

На лице маска страдания. Щёки пылают, губы припухли. Спереди она похожа на варёного рака, который сбежал из кастрюли с кипятком. Надо было холодненького пива прихватить…

Ставлю пакет с едой на стол и медленно снимаю ботинки, давая себе секунду на осмысление картины.

— Поздравляю, — беззлобно издеваюсь над Денисовой. — Кажется, с загаром ты переборщила, мать.

Она замирает, бросает на меня взгляд, полный смеси боли, стыда и ярости.

Потом отворачивается, подпрыгивает к кровати и плюхается на край, обхватив себя руками.

— Я заснула, — сипит, глядя в сторону. — Случайно. И ни одна сволочь не разбудила. Теперь всё болит. Кожа просто огнём горит…

Она ёжится, и рубашка сползает с плеча, открывая полоску обгорелой кожи у ключицы.

Ну что ж, Звездень, как обычно, в своём репертуаре.

Рыжеватые веснушки на носу теперь тонут в общем красном фоне. Выглядит жалко, нелепо и… чертовски мило.

Если, конечно, забыть, что Денисова — живое воплощение катастрофы.

— Ну чо, молодец! К твоим розовым волосам этот цвет шкурки очень подходит. Единая гамма, так сказать, — вздыхаю, распаковываю контейнеры.

Запах еды плывёт по комнате.

— Давай, поднимай свою красивую попень и садись ужинать. Потом, так уж и быть, схожу на кухню за сметаной.

— Потапкин, вот не надо ехидничать! — шипит Стелла, но голос дрожит — от боли или обиды, не пойму. — Это всё из-за тебя!

Перестаю раскладывать еду и поднимаю на неё брови.

— Не понял, я что-то пропустил? Я тебе что, в руки зеркало дал и сказал: «Иди поджарься, как цыплёнок табака»?

— С тобой связалась — и всё пошло наперекосяк! — выпаливает, и глаза сверкают праведным гневом. — Меня как сглазили! Сломалась в двух местах и обгорела! Это твоя Лиза-Шиза порчу навела!

Не могу сдержать хриплый смешок. Беру свою порцию, сажусь напротив.

— Да, конечно. Когда вы с Танькой по деревьям, как обезьяны скакали, Лизы и близко не было. Всё, Звездень, садись и ешь. Восстанавливай силы для новых подвигов.

Она что-то бурчит себе под нос, но запах еды делает своё дело.

Осторожно, будто каждое движение причиняет боль, пододвигается к столу и начинает есть маленькими кусочками.

Сидим в тишине, если не считать её тихого шипения, когда особенно обожжённое место касается ткани рубашки.

Ужин заканчивается. Я собираю грязную посуду, молча выхожу. Возвращаюсь с пачкой прохладной сметаны. Ставлю её на тумбочку.

— Давай, раздевайся и ложись на спину.

Она замирает, по лицу пробегает волна краски поверх той, что уже есть.

— Отвернись, — просит униженно.

— Стелла, я тебя в одном белье и без него видел. И в гипсе. Давай без дурацких церемоний. Ложись.

Она смотрит на меня с вызовом секунду. Потом, стиснув зубы, стягивает с себя рубашку, откидывает в сторону. Ложится на спину, скрестив руки на груди, прикрывая свою наготу.

Успеваю заметить тёмные соски, налитую белую грудь, покрывшуюся пупырышками.