Вся шкура — в лоскуты. Полосы, как от когтей дикой кошки, только глубже.

И наверняка заживать будет долго, предательски зудя и напоминая о ней каждый раз, когда будешь снимать футболку.

От этой ядовитой, избалованной заразы уж точно зелёнкой не отделаешься…

Хотя…

И я вдруг, совершенно не к месту, вспоминаю, как Стелла болела ветрянкой лет в шесть.

На неё, усыпанную зелёными точечками, было смешно смотреть.

Савка, тогда ещё пацан, зелёным мухомором обзывал, лягушкой и чумой ползучей.

Злорадствовал, гадёныш.

Ну и поплатился, естественно.

Как-то пришёл в школу с зелёными волосами: сестрица, выждав момент, бутылочку зелёнки ему на всю голову вылила, когда он уроки делал.

Парень от ярости запер Стелку в ванной и выключил свет. Мелкая в то время панически боялась темноты.

Она там, за дверью, ревела, ревела, а потом, видимо, отчаяние придало сил — схватила железный тазик для белья и разнесла им большое зеркало. Грохот стоял на весь дом.

Родители Савелия потом лишили его карманных денег на полгода за такие методы воспитания.

А мелкую заразу ещё и тортом накормили, чтобы успокоить: вид у неё был такой жалкий, с зелёными пятнами и забинтованными пальцами (один осколок всё-таки задел), что вызывал к милосердию похлеще, чем истошный рёв.

Сидела за столом и ела торт большой ложкой, поглядывая на брата с таким торжеством, что тот готов был сквозь землю провалиться…

Мысли прерывает её голос.

Он капает в тишину салона чистым, неразбавленным ядом, разъедая пластмассу приборной панели.

— Что, Михаил Арестович, весело время со мной провели? — она не поворачивает головы, продолжает смотреть в окно, но каждое слово отточено как лезвие.

Не могу удержаться.

Красота ж ты моя! Такую идею подала классную!

Обычно я немногословен, но рядом с Денисовой в меня словно бес какой-то вселяется.

— А то! — выдыхаю я с нарочитой сладостью. — Давно у меня такой горячей и страстной девушки не было в постели. Ещё и без резинки разрешила… Делаю театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Просто праздник какой-то!

Вижу, как у неё резко холодеют и белеют костяшки пальцев, вцепившихся в сумку.

Денисова медленно поворачивает ко мне лицо. Оно становится каменно-белым, фарфоровым, только глаза сужаются, превращаясь в две опасные, горящие зелёным огнём щёлки.

И зараза начинает шипеть, по-змеиному, выдыхая слова:

— Если… Если что… Обещаю медицинскую касссстрацию… — она растягивает «с», и звук становится угрожающе-сиплым. — Одним уколом…

Меня это не столько пугает, сколько дико веселит.

Идиотская, картинная угроза.

— А такая существует? — не могу унять свой язык, продолжаю играть с огнём, который вот-вот спалит мою тачку.

— Ссссуществует… — не моргая, смотрит на меня. — А если нет — я тебе и хирургическую сделаю. Бесплатно.

Понимаю, что перегрел девчонку. Надо спустить пар, но не могу остановиться.

Перехожу на панибратский, почти отеческий тон:

— Звёздочка, не расстраивайся. Я чист, как стекло. Могу справку показать. Недавно медосмотр проходил.

А потом, будто между прочим, вставляю:

— И пора тебе замуж, мать. Какая-то ты нервная, вот и пить начала, и по мужикам покатилась…

Некому на путь истинный наставить.

Эффект превосходит ожидания.

Щёки Денисовой вспыхивают алым пожаром, пятна гнева ползут вниз по шее, груди, исчезая под платьем. Кажется, сейчас из её ушей пойдёт пар.

Она переходит в какую-то крайнюю, запредельную степень бешенства.

Мозг кричит: «Заткнись, дурак, пока не вцепилась тебе в морду этими стразами! Кто меня потом замуж возьмёт, такого красивого? Со шрамом через всё лицо!»

Спасает то, что мы почти приехали. Плавно сворачиваю к дому её родителей.

Аккуратная пятиэтажка, знакомая до каждой трещинки на асфальте.

Савка предупреждал, что сестра решила погостить в родных пенатах, провести отпуск на родине.

Машина ещё не остановилась окончательно, как Суперстелс, будто её пружиной выбросило, дёргает за ручку двери.

Вылетает подобно пуле, не дожидаясь, пока подскочу и помогу выбраться.

Со всей дури хлопает дверцей моего любимого «Лёхича». Грохот такой, что стекла звенят в квартирах.

Ах, ты ж, дрянь!

Резкая, пронзительная боль, будто серпом по яйцам, честное слово…

Не по машине, а по мне. Жалко железного коня.

Лексус, будто живой, косит на меня одной фарой, спрашивая: «Ну и кого ты привёз?»

А я что? Я уже не могу остановиться.

Высовываюсь в открытое окно и ору на весь двор вслед стремительно удаляющейся спине.

Этой заразе, которая даже не попрощалась:

— Спасибо за потрясающую ночь, дорогая! Но цену можно и поменьше поставить: всё-таки не в столице!

Голос гулко разносится эхом. Идеальный звуковой удар.

Бабки у подъезда будто по команде подскакивают и вытягивают шеи, как любопытные черепахи.

Их взгляды с жадностью прилипают к фигуре Стеллы, к её короткому розовому платью, к разбитым коленкам.

На балконе второго этажа мужик с банкой пива замер, и сигарета сама выпала у него изо рта.

Стелла, услышав мой крик, спотыкается на ровном месте, но не падает.

Быстро, с кошачьей грацией, выравнивает походку и выпрямляет спину, поднимая голову ещё выше.

Но я вижу, как напряглись её плечи. Как она сильнее прижала сумку к себе.

Ну, всё, мать… Прозвище «проститутка» тебе обеспечено.

Бабки не упустят такого шанса разнообразить сплетнями свою скучную, размеренную жизнь…

Если бы я только знал, что наживаю в этот момент не просто обиженную девчонку, а кровного, беспощадного врага, который будет мстить с изощрённостью, достойной её ума и ресурсов…

Если бы знал, что эта дурацкая «победа» обернётся такой ломкой всей моей налаженной, простой жизни…

Захлопнул бы свою варежку на замок, развернулся и смотался в одну секунду.

Но я не знал.

В тот момент, глядя на её гордую спину и старух, испытывал лишь одно: состояние триумфа.

Грубого, мужского, примитивного.

Саму Стеллу Денисову, королеву питерскую, умницу и красавицу, уел!

Идиот, короче…

Полнейший, беспросветный идиот…

Ярость — лучший парфюм.

Он перебивает даже запах поражения.

Стелла

Возвращаюсь домой злая, как торнадо, перемоловшее розовые мечты в труху.

Каждая клеточка тела пылает от унижения. В ушах всё ещё стоит хриплый, самодовольный крик Бурой скотины:

«Спасибо за потрясающую ночь!»

И эти бабки с блестящими глазёнками. Сплетен теперь не оберёшься…

Ох, я тебе устрою потрясающую ночь, Михаил Арестович!

Я к тебе во сне наведаюсь. Да так, что проснёшься седым и в монастырь побежишь.

Захожу в квартиру, и тишина родительского гнезда обволакивает.

Пусто.

Родители с утра на дачу уехали, как планировали.

Первым делом хватаюсь за мёртвый телефон. Продую включить перед зарядкой.

Индикатор тут же загорается, показывая половину заряда.

Это Бурый его выключил, когда телефон трезвонил. А мне сказал, что разрядился…

Экран оживает, одно за другим приходят уведомления: пять пропущенных от Таньки (уже паника), два от мамы (лёгкое беспокойство), один от Савки (дежурное «ты жива?»).

Интересно, они в курсе, где я ночевала?

От одного этого вопроса спина покрывается холодным потом.

Савка-то наверняка догадался. Чёртов братишка-предатель, подсунувший меня своему дружку-медведю.

Злость на Бурого, густая и липкая, как дёготь, снова накатывает, наполняя кровь адреналином.

Мне нужно двигаться, что-то делать, иначе взорвусь.

Срываю с себя это розовое платье и швыряю его в дальний угол. Натягиваю старые треники и растянутую футболку, что завалялись в моём шкафу.

Хватаюсь за швабру, как за копьё, и начинаю мыть полы. Жёстко, с нажимом, вымывая из углов не только пыль, но и остатки вчерашнего позора.