Танька протягивает руку ладонью вверх. Я бью по ней своей ладошкой, показывая, что спор завершён.

Капкан на Бурого сработал как надо!

Четыре месяца спустя

Боль. Белая, огненная, всепоглощающая волна, которая накатывает, сжимает всё внутри в тугой, невыносимый узел, а потом отступает, оставляя после себя дрожь, пот и ощущение, что тебя переехал каток.

Я кричу.

Нет, не кричу — рычу.

Звук вырывается из глубины, низкий, хриплый, принадлежащий какой-то волчице, а не женщине.

Вцепилась в руку мужа так, что, кажется, сломаю ему кости.

Но Бурый молчит. Только вытирает пот у себя на лбу да сжимает в ответ мои пальцы, поддерживая.

Показывая: «Я рядом! Я с тобой!»

В его тёмных, огромных от ужаса глазах я вижу отражение своей боли и беспомощность.

Он готов растерзать весь мир, лишь бы это прекратилось.

Лишь бы мне стало легче…

Роддом. Стерильный запах антисептика въелся в стены. Яркий свет. Голос акушерки спокойный, деловой: «Дыши, Стелла, дыши. Хорошо. Вот так».

Но я вижу только Михаила. Рядом — только он, мой Медведь.

Он в одноразовом халате, который сидит на нём нелепо, тесно. Лицо бледное, из-под шапочки льётся пот.

Потапкин не отрывает от меня взгляда. Каждую схватку он проживает вместе со мной. Тело напрягается в унисон с моим.

— Всё хорошо, Звёздочка, — шепчет дрожащим голосом, в котором и в помине нет никакой уверенности. — Всё хорошо. Ты справишься.

Ещё одна волна. Зажмуриваюсь, стискиваю зубы.

Внутри что-то рвётся, ломается, открывается.

Нет, я больше не человек.

Я сосуд, канал, через который в этот мир прорывается новая жизнь.

Это больно. Это страшно.

И это… прекрасно.

— Вижу головку! — сообщает врач. — Стелла, тужимся! Сейчас! Сильнее!

Собираю все силы, все остатки своей буйной, стервозной, неукротимой энергии в один мощный толчок.

Кричу.

Ору на всю палату.

Чувствую, как Михаил почти падает рядом на колени, не отпуская мою руку.

И вдруг нас накрывает тишина.

Где-то хлопают двери, говорят люди, но для меня это всё пустой беззвучный фон.

Потом раздаётся тонкий, пронзительный, невероятно громкий крик.

Плач.

Первый крик моего ребёнка.

Это мгновение на всю жизнь отпечатывается в памяти.

Слёзы льются из глаз сами, не могу остановиться.

Врач поднимает маленькое, сморщенное, лиловое тельце, покрытое белой смазкой. Оно кричит, размахивая крошечными кулачками.

— Девочка, — слышу слова акушерки. — Поздравляем.

Мир сужается до этой точки. До этого кричащего комочка жизни.

Акушерка быстро что-то делает с ребёнком, обтирает, взвешивает, заворачивает малышку в пелёнку и… протягивает её Михаилу.

Он замирает. Огромные, рабочие, грубые руки неловко вытягиваются.

Муж берёт этот свёрток так бережно, будто это не ребёнок, а хрустальный шар, который может разбиться от одного неверного взгляда. Подносит малышку к себе, смотрит в сморщенное личико.

И его суровые черты смягчаются, глаза становятся огромными, влажными.

В них — потрясение, бесконечный ужас, благоговение и такая чистая, абсолютная любовь, что у меня перехватывает дыхание.

— Машенька, — шепчет срывающимся голосом. — Наша Машенька.

— Машенька для Медведя, — добавляю я.

Мы придумали имена для сына и дочки заранее. Как назвать девочку — даже вариантов не рассматривали.

Маша.

Посреди палаты стоит двухметровый силач, владелец бизнеса, грозный Михаил Арестович Бурый, и держит на руках свою крошечную дочь.

В этот момент муж кажется одновременно таким огромным и таким беззащитным.

Я протягиваю руки, и Миша передаёт мне наше сокровище. Прижимаю дочку к груди, малышка начинает искать сосок.

Бурый целует меня в висок, так нежно, что снова хочется плакать.

— Спасибо, любовь моя! Я теперь самый счастливый мужчина на свете. У меня есть целых две Звезды.

— Не много ли для вас одного, Михаил Арестович, — улыбаюсь сквозь слёзы.

— В самый раз. Только теперь нужен глаз да глаз за двумя девчонками. Похоже, не будет мне покоя в этой жизни… — притворно вздыхает, а сам светится от счастья.