Поэтому всегда старался держать мелкую заразу на расстоянии.

Пока она не выросла.

А вот тут началась та ещё чёрная комедия…

Но жизнь — занятная штука. Вернулся из армии — и на меня уронили бетонную плиту нового реала: гадкий утёнок превратился в лебедя.

Не просто в лебедя. А в лебедя, который знает, что он лебедь и пользуется этим как оружием массового поражения.

Охрененная трансформация, скажу я вам.

И можно согласиться, что лебедь был прекрасен. Изящный, хрупкий, грациозный ангелочек. С сияющей кожей, тонкими чертами лица, выразительными глазами, чувственными губами, белыми струящимися длинными волосами.

Она очаровывала с первого взгляда, и любой парень находился под действием этих чар ровно до того момента, пока Стелла не открывала рот.

Вот тут и начинался трэш.

Потому что её язык — это жало, живущее собственной жизнью.

Нет, она не сквернословила и не гэкала, как вы могли подумать. Эта поганка в совершенстве овладела искусством троллинга и за пять минут выводила из себя любого мужика, даже с генами скандинавских викингов в анамнезе.

Она тебя не оскорбляла.

Она тебя анатомически препарировала.

И ты ещё спасибо говорил за мастер-класс.

«Миха поплыл», — как выразился Савелий.

Поплыл — это мягко сказано. Меня уносило течением, как жабу по весеннему паводку.

Но я понимал, что ничем хорошим моя влюблённость не закончится, а потому нужно с корнем вырвать из сердца зарождающееся чувство.

Выращивать чувства к Стелле — это как выращивать огурцы на минном поле: рано или поздно жахнет.

И я уехал в Москву. На учёбу. От греха подальше.

И язва свалила. Но только в Питер.

Правильно, подальше друг от друга. Так безопаснее для обоих, и для человечества в целом.

Короче, мы разошлись как в море корабли…

Часто бывает, когда ты уже уверен, что миновал опасную зону, судьба подкидывает тебе флешбэк.

И вчера нелёгкая занесла в нашу гавань шпионскую подводную лодку.

Розовую, блестящую, с наведением на цель — меня.

Я ждал. Был готов. Собран и уравновешен.

Ну как — собран… примерно как мебель из Икеи, которую собирал пьяный сосед.

Но когда розовая принцесса продефилировала мимо и поздоровалась, только и смог выдавить из себя: «Привет!»

И поскорее отвернуться, чтобы никто не заметил, как у меня кровь идёт из глаз.

С детства ненавижу розовый…

Цвет боли. Цвет Стеллы. Цвет моей будущей язвы желудка.

Праздник проходил вполне мирно, пока меня не ангажировали на танец.

Я и танцы… Ничего нелепей невозможно придумать.

При отсутствии музыкальных способностей говорят, что медведь на ухо наступил.

В нашем случае я сам Медведь с фамилией Бурый. Поэтому всё, что касается музыки, танцев, живописи и прочей творческой фигни — всё мимо…

Товарищ я приземлённый, занимаюсь только серьёзными материальными вещами: металл, машины, дерево, строительство, ремонт…

Тяжёлое, понятное, надёжное.

Не то что танцы с мини-ураганом.

Розовый клещ так вцепился в меня, что отодрать было невозможно.

Мы немного потоптались. Я просёк алгоритм движения и понял, что надо кружить партнёршу. И, уставившись в наглые глаза приезжей Звезды, сделал несколько поворотов.

То ли танцор из меня хреновый, то ли принцесса изрядно за столом набралась, но закончилось всё феерично: Звезда упала.

Практически к моим ногам…

Я даже не сразу понял — это судьба, алкоголь или землетрясение.

Едва успел загадать желание и подхватить.

Говорить не буду, а то не сбудется.

Но факт остаётся фактом: Звездень в отключке вполне переносима…

И вот наше первое утро втроём: я, она и похмелье…

Такой компании я точно не заказывал.

Признаюсь, очень хотелось отомстить за ночные поездки на моём горбу к «белому другу».

За испачканное розовое платье, которое МНЕ пришлось СТИРАТЬ голыми руками. Самому блевать хотелось не только от запаха, но и от цвета. Я реально думал: проще сжечь, чем смыть позор с этой тряпки. Не знаю, как я выдержал пытку…

За зрелище верхних «девяноста» без платья…

Шучу, там меньше, но от этого не легче.

За больную спину, истерзанную неудобным диваном.

Звезда оказалась не только небесная, но ещё и морская: раскинула ноги и руки, не оставив мне места на двуспальной кровати, и храпела, как медведица в берлоге зимой.

Пришлось уйти в гостиную. Там на диване хотя бы никто не бил меня пяткой по лбу и не дышал отравляющим газом в лицо.

Стелла Денисова оккупировала мою территорию и пометила, как смогла…

Мысленно. Запахом. Мордой в подушку.

Поэтому не нашёл для мести ничего забористей, как намекнуть про близость, что случилась между нами.

Пусть теперь помучается, повспоминает, было или не было.

А я посмотрю на болезненные признаки тяжёлой мыслительной деятельности и возрадуюсь страданиям ближнего.

Пока не ближнего, но она об этом не знает…

Если ночь стёрта из памяти, но остались синяки на коленях, —

это либо очень хороший знак, либо очень плохой.

Стелла

— Вставай, умывайся. Новая щётка и полотенце в ванной. Покормлю тебя завтраком, — голос Бурого ещё хриплый от сна, но почему-то невыносимо довольный.

Похоже, эта скотина радуется моим мучениям.

В его тоне нет злобы — есть какое-то отвратительное удовольствие от ситуации. Оттого, что я здесь, беспомощная и разбитая, а он — мой великодушный спаситель.

Приоткрываю один глаз. Ресницы слиплись, веки налиты свинцом.

Сознание, тяжёлое и мутное, медленно всплывает из тёмных глубин небытия, таща за собой обрывки вчерашнего кошмара: громкая музыка, незнакомые лица, блики диско-шара по стенам…

И его глаза, прищуренные, изучающие, в которых плясали золотистые искорки под светом неоновых ламп.

— А может, не надо… — выдавливаю из пересохшего горла, которое будто кто-то натёр наждачной бумагой.

Голос похож на хриплый шёпот, какой-то позорный лепет.

При мысли о еде желудок совершает кульбит, достойный циркача-акробата, и я судорожно глотаю комок тошноты, прокатившийся по пищеводу.

— Надо, Вася, надо! А то ты ещё полдня будешь ходить подшофе, — он встаёт, и комната визуально уменьшается. Воздух будто становится гуще, им труднее дышать.

Его голая спина, широкая, почти перекрывающая окно, — это карта рельефной местности, где хочется заблудиться: тяжёлые мышцы плеч, шрам над лопаткой, накачанные широчайшие и бицепсы.

Бурый показательно потягивается, и по его спине пробегает волна, играя под кожей.

Соберись, Денисова!

Не время капать слюной!

Это враг! Цель! Спортивный снаряд!

Но почему-то эти мысли звучат глухо, как из-под ваты, а в висках стучит навязчивый, унизительный вопрос: «А что всё-таки было потом?»

Михаил уходит на кухню, а я, как зомби, плетусь в ванную, завернувшись в одеяло, которое немного пахнет мужским потом, гелем для душа и чем-то неуловимо лесным, древесным.

Этот запах кружится в голове, смешиваясь с остатками алкогольного тумана.

Своё розовое платье, то самое, кокетливое и короткое, в котором я вчера собиралась покорять мир, обнаруживаю на полотенцесушителе — выстиранным, аккуратно развешенным и уже сухим.

Оно висит там, как призрак вчерашней уверенности: чистенькое, безмятежное и от этого ещё более жалкое.

Господи, зачем только я вчера пила?..

Сбрасываю одеяло на холодный кафель. Тело зябнет, по коже бегут мурашки.

Напяливаю на себя наряд. Ткань мягкая и пахнущая чужим стиральным порошком, обволакивает меня, и в этом есть что-то интимное и пугающее.

Наклоняюсь, чтобы поправить подол, и обнаруживаю синяки на коленках — грязно-лиловые, нежные и болезненные при прикосновении.

Нет… Только не это…

Паника, острая и леденящая, сжимает горло.