— В общем, Миша, мы сегодня хотели выздоровление Стеллы отметить. Посидеть, поболтать, вкусненького поесть. Сава сказал, что банкет оплатит, поэтому мы заказали устриц…

— Устриц? — перебиваю я. Ну ладно. Это хоть как-то вписывается в логику их безумия. — Что могло пойти не так с этими устрицами? Испорченные оказались? С ртутными шариками? Живые?

Танька краснеет ещё сильнее. Стелла сидит, опустив глаза, и молчит.

— Нет, устрицы были свежие, — бормочет Танька, глядя в стол. — И даже очень. Разве что не пищали…

— Таня, не надо! — Стелла вдруг резко вскакивает.

Лицо становится землистого оттенка. Она зажимает рот рукой, глаза округляются от ужаса, разворачивается и убегает.

Я смотрю ей вслед, потом перевожу взгляд на Таньку.

— Куда это она? — спрашиваю растерянно.

Танька смотрит на меня, и вдруг на её лице появляется улыбка. Широкая, сияющая, безумная.

— Беременные мы, Мишенька, — сообщает тихо, смакуя каждое слово. — Причём обе.

Мир вокруг меня дёргается. Или это стул подо мной шатается. Или я шатаюсь.

Картинка плывёт. Звуки приглушаются.

В ушах — оглушительный звон.

Медленно поднимаю руку, прикрываю ладонью глаза, чтобы переварить информацию.

— Так. Ещё раз. Что ты сказала?

Танька наклоняется ко мне через стол. Её улыбка теперь кажется мне дьявольской.

— Михаил Арестович, — произносит со сладкой, ядовитой галантностью. — Через девять месяцев вы станете отцом. И Савелий Юрьевич — тоже.

Хватаю со стола бутылку минералки.

Мне надо чем-то потушить этот пожар в груди и взрыв в башке.

Откручиваю крышку. Пальцы не слушаются, скользят. Залпом пью воду прямо из горлышка.

Холодная жидкость обжигает горло, но не может потушить тот ад, что разгорелся внутри.

Сижу и чувствую, как земля уходит из-под ног. Но вместе с паникой, со страхом, с диким, первобытным ужасом поднимается что-то тяжёлое, тёплое, неподъёмное и… правильное.

Как будто последний пазл в картине моего безумного, перевёрнутого с ног на голову мира, встал на своё место.

Умеет Звездень выбивать почву из-под ног. Этого у неё не отнимешь.

Стелла не просто вломилась в мою жизнь. Она её взорвала изнутри.

Поднимаюсь. Встаю медленно. Ноги ватные, но держат.

— Где она? — спрашиваю у Таньки.

— Токсикоз. Все дела… — разводит руками Денисова и показывает мне, в каком направлении находится туалетная комната.

Достаю из кармана ещё одну карту, кладу на стол:

— Оплати счёт и напиши мужу, что всё хорошо. Через пять минут поедем домой. И, Таня… Умоляю, посиди на месте ровно, пока я схожу за Стеллой…

Пять месяцев спустя

Запах хвои, мандаринов и тлеющих в камине берёзовых дров. Густой, праздничный, тёплый стелется по полу и забивается в ноздри.

Втягиваю волшебный аромат, удобнее устраиваясь на диване в гостиной нашего коттеджа на «Берлоге».

Нашего, потому что сейчас здесь не просто база отдыха Михаила Бурого.

Здесь штаб-квартира двух семей, вернее, двух пар, ожидающих пополнения.

Мы с Танькой устроились на диване. На мне белое вязаное платье, которое напоминает облако и мягко обтягивает круглый животик.

В нём сидит наш малыш. Мы с Мишей попросили не сообщать нам пол ребёнка на УЗИ. Пусть это будет сюрпризом.

Поглаживаю своё счастье ладонью, чувствуя под пальцами плотную, натянутую кожу и тихие, таинственные шевеления внутри.

Рядом, уложив под спину груду подушек, сидит Танька. У неё животик чуть меньше, но не менее гордый.

Мы две беременные панды, уставшие после дороги и теперь наслаждающиеся моментом покоя.

По комнате снуют наши мужья. Мой могучий Медведь колдует у камина. Звук ломающегося дерева, треск поленьев, когда он подкладывает их в огонь.

Яркие всполохи пламени отражаются в его серьёзных, сосредоточенных глазах.

Савелий, менее монументальный, но не менее старательный, развешивает по стенам гирлянды. Они мигают разноцветными огоньками, отбрасывая на брёвна стен весёлые блики.

Тихий гул их голосов, обрывки фраз о дровах, проводке, морозе на улице — это фон нашей идиллии.

Облизываюсь. Вдруг дико захотелось чего-то кисло-сладкого. Острого. Мандаринного.

— Миша, — прошу тоном, который за пять месяцев отточился до идеального сочетания просьбы и приказа. — Хочу мандаринку. Почисти.

Потапкин даже не вздрагивает. Просто отрывает взгляд от огня, кивает и идёт к большой картонной коробке с продуктами, которую мы привезли.

Доносится шуршание пакетов, затем резкий, свежий запах цитрусовой кожуры, когда муж очищает мандарин. Через минуту он приносит тарелку, на которой аккуратно разложены оранжевые дольки, очищенные даже от белых прожилок.

— На, — ставит тарелку на мои колени.

Беру дольку, кладу в рот, жую… и морщусь.

Боже, какая кислятина!

Хочется выплюнуть, но я глотаю, делая над собой усилие. Всё-таки витамины… — Фу! Нет, Миш, эта кислая. Лучше апельсинку.

Вижу, как у Бурого дёргается глаз, напрягается челюсть, играют мышцы на скулах. Но он молча разворачивается и снова идёт к коробке. Роется, достаёт другой пакет.

Нарезает на разделочной доске апельсин на кусочки, приносит на тарелке вместе с открытой пачкой влажных салфеток.

Выдрессировала своего медведя. Знает, что после цитрусовых у меня руки будут липкие, а я этого терпеть не могу.

И чтобы не гоняла за салфетками, приносит их сразу.

Сладко улыбаюсь любимому, беру дольку, протягиваю Таньке, потом отправляю одну себе в рот.

Сок, сладкий и яркий, разливается по языку. Идеально.

Киваю, снова погружаясь в созерцание огня. Миша возвращается к камину, подбрасывает ещё полено.

Проходит пять минут. Может, семь. Тишину нарушает только потрескивание огня и смех Савки, который пытается повесить гирлянду на оленью голову над камином.

— Миша, — снова начинаю, уже видя его напряжённую спину. — А молочко у нас есть? Ты купил? Мне холодного хочется.

Арестович замирает. Потом медленно выпрямляется, поворачивается.

Его взгляд говорит всё, что думает мой мужчина: «Опять? Серьёзно?»

Но вслух произносит только: — Сейчас схожу, принесу из машины.

Накинув куртку, выходит на мороз. Слышу, как хрустит снег под его тяжёлыми ботинками, хлопает дверь внедорожника.

Через пару минут Мишу возвращается с сумкой. Достаёт пакет молока, наливает в высокий стакан и подаёт мне.

Рука тёплая. Я беру стакан, пью холодное, жирное молоко. Оно стекает по горлу, утоляя странную, внезапную жажду.

Савелий, закончив с гирляндой, смотрит на эту сцену, качая головой. — Миха, — лезет со своими комментариями, присаживаясь в кресло. — Как ты всё это терпишь?

Бурый встаёт, складывает руки на груди смотрит на меня с укором:

— Это что, она может среди ночи вскочить и погнать к холодильнику за солёным огурцом. Или в три утра попросить какао сделать, а то, говорит, не уснёт. Или молочка с мёдом… А на прошлой неделе захотела котлету с малиновым вареньем.

Савелий округляет глаза и хмурит брови:

— Ужас!

— А твоя что, не так? — с надеждой спрашивает Михаил.

— Нет, — Савелий пожимает плечами. — Моя вроде нормальная. Требует только свежих ягод, и чтобы я не храпел.

Михаил смотрит на меня. В его глазах — смесь усталой покорности и растерянности.

— Значит, Косолапкина опять меня вокруг пальца обвела, — констатирует очевидное. — Сказала, что все беременные так себя ведут. Кто-то мел ест, кто-то селёдку с молоком, а она вот — котлеты с малиновым вареньем.

— Миша, сколько раз говорить — у меня красивые прямые ноги. А то, что у Татьяны нет вкусовых извращений, так это скорее исключение из правил. Повезло…

Я подмигиваю Таньке и шепчу так, чтобы мужчины не слышали:

— Ну как тебе мой Каблук? Готовь куртку, родная.

Танька фыркает.

— Да ты в неё не влезешь, Бурая. Такой живот вырастила!

— Влезу, — уверенно заявляю, поглаживая свой животик. — Похудею после родов, форму себе верну и буду в твоей косухе щеголять.