Только противный звук, от которого сводит зубы.

За дверью слышу тяжёлые, уверенные шаги. Узнаю их из тысячи — это Потапыч вернулся с работки. Заботушка моя ненаглядная!

Сердце делает в груди глупый кульбит. Дверь открывается, и в номер вваливается он. Михаил Арестович собственной персоной.

Рубашка засучена до локтей, пиджак болтается на сгибе локтя, на лице усталая улыбка.

Он кидает ключи из кармана на тумбочку с таким звоном, что я вздрагиваю.

— Живая? — бросает в мою сторону, снимая ботинки. Голос у Потапкина хриплый, будто целый день рычал на кого-то.

— Еле-еле, — изображаю нечеловеческое страдание, хотя весь день пялилась в телефон и смотрела телевизор. — Умираю от скуки и тропической жары…

Показательно обмахиваюсь найденным на полке журналом.

Михаил проходит на кухню, и я слышу, как открывается холодильник, шипит чем-то холодным. Возвращается с бутылкой минералки, отпивает большими глотками, и я невольно слежу за движением кадыка.

Чёрт, этот паршивец даже после рабочего дня выглядит сексуально. У меня слюна чуть не капает…

— Марина звонила, — сообщает новости, усаживаясь в кресло напротив. Сиденье скрипит под его весом. — Рассказывала, как ты сегодня грудью, точнее, своим острым языком, прикрыла базу от Санэпидемнадзора. Спасибо.

В его голосе сквозит неподдельное удивление. И благодарность.

От этого внутри становится щекотно и даже хочется возгордиться, но сдерживаюсь изо всех сил. Скромность украшает девушку, как известно.

— Да пустяки. Не могла же я позволить этим цербершам шастать по нашему номеру. А почему ты сегодня так поздно? Ещё какие-то неприятности были? — вангую, даже не подозревая о своих сверхспособностях.

Его лицо мгновенно становится серьёзным, тени под глазами кажутся глубже.

Миша проводит рукой по щетине и раздаётся лёгкий, колючий шорох.

— Да, какая-то фря позвонила и сказала, что на пункте приёмки металлолома её мужа расплющило. Рванул туда, из мужиков чуть душу не вытряс. Оказалось, ложный вызов. Но нервы потрепались изрядно. Уже второй анонимный звонок за сутки. Сначала проверка, потом это…

Он замолкает, смотрит в окно, где темнеет сосновый бор.

Во мне просыпается не только любопытство, но и что-то вроде охотничьего инстинкта.

Что за фигня? Кто-то играет против моего Медведя?

Моего! Собственного! На которого у меня далекоидущие планы!

Мысль звучит так естественно, что я сама пугаюсь волны возмущения, хлынувшей изнутри.

— Миша, — вещаю мягко и пододвигаясь к краю кровати. Пружины противно поскрипывают. — Скажи честно, у тебя есть конкуренты? Кто-то, кому выгодно подгадить? Закрыть твою «Берлогу»?

Бурый вздыхает, откидывается на спинку кресла.

— Конкурент есть — Тихон Жарков. Его база «Волжские просторы» находится в часе езды ниже по течению. Но мужик вроде порядочный… Мы же делаем одно дело, но врозь. Подлянок никогда с его стороны не было.

— Ой, наивный чукотский мальчик! «Порядочный» до момента, пока денег не касается. Если ты у него прибыль уводишь, клиенты едут туда, где ближе от города, то ему точно выгодно прикрыть «Берлогу», — наставляю с лёгкой язвительностью. — Самые мерзкие пакости творят именно такие. Улыбаются в лицо, а за спиной капканы ставят. Его надо проверить.

Михаил смотрит на меня, и в его тёмных глазах мелькает усталая усмешка.

— Ты у меня, Звёздочка, не только телохранитель, но и следователь? Отдыхай лучше, кости сращивай. Обо всём остальном я позабочусь.

Это его «позабочусь» ложится на сердце горячим угольком. В груди становится жарко, к горлу подступают слёзы умиления.

Никто и никогда столько со мной не возился. Не считал меня слабой, маленькой, беспомощной…

Наоборот, родители говорили: «Стелла, ты уже большая!» Савка твердил: «Ну ты и зараза вредная, любого до истерики доведёшь!»

Короче, надо спасти этого дурака. Потапкин слишком хорош, чтобы его травили какие-то завистливые гады.

Наступает небольшая пауза, наполненная только гулом кондиционера и стрекотом цикад за окном.

Раздаётся стук в дверь: это девочки принесли ужин. Официантка раскладывает на столе блюда, говорит, что зайдёт через час за посудой.

Я бодренько соскакиваю с кровати и отправляюсь мыть руки. Миша свои споласкивает на кухне, ставит чайник, и мы садимся есть.

Томлённая с травами курица вызывает повышенное слюноотделение. Я отказываюсь от салата из овощей в пользу своего Медвежонка и набрасываюсь на птичку.

Когда тарелки сверкают чистотой, я сыто ковыряю вилкой десерт, у Бурого взрывается вибрацией телефон на столешнице. Михаил хмуро смотрит на экран, подносит трубку к уху.

— Да?.. Понял. Сейчас подойду.

Отправляет телефон в карман и встаёт.

— Шеф-повара колбасит после сегодняшнего визита. Вопросы по поставкам. Надо подойти на кухню, разобраться.

— На кухню? — я поднимаю одну нарисованную бровь. — Вечером? А это повар или повариха?

Бурый фыркает, но в его взгляде читается лёгкое раздражение.

— Стелла, не выдумывай. Это работа. У тебя-то её никогда не было, что ли? Ложись спать, не жди. Посуду отнесу сам, мне утром на точку рано.

Он наклоняется, касается губами моих волос, и я покрываюсь мурашками. Искра пробегает по коже, заставляя меня едва заметно вздрогнуть.

Миша собирает посуду на поднос, не замечает моего замешательства, разворачивается и уходит, прикрыв за собой беззвучно дверь.

А я остаюсь. И тишина в номере внезапно становится гулкой, давящей.

Переползаю на кровать, ложусь на спину и снова смотрю в потолок.

Работа… Знаю я, какая там работа!

В голове немедленно начинает раскручиваться маховик чёрной ревности.

Кухня. Вечер. Повариха. Или официантка. Длинноногая, с грудью, как арбуз, и безмозглой улыбкой, которая предназначается как раз для таких простых медведей.

Он оскалится… Девка вспыхнет, как спичка…

Нет!!!

Отбрасываю одеяло. Боль в ноге тут же стреляет резким напоминанием, но я её игнорирую.

Надо действовать. План «женить на себе» терпит фиаско из-за элементарного дефицита соблазнения. Потапкин видит во мне только измученную калеку. Пора менять имидж!

Соскакиваю на здоровую ногу и подпрыгиваю к шкафу с вещами. Извлеќаю оттуда то самое «секретное оружие» от Таньки — комплект кружевного белья с завязками. Ткань холодная, скользкая.

Снимаю с себя всё и натягиваю нечто из ленточек и завязочек. Лифчик жмёт, трусики кажутся смешной полоской, врезающейся в попу.

Но в зеркале…

В зеркале отражается не унылый инвалид, а женщина с тайной.

Бледная кожа контрастирует с чёрным кружевом, создавая тот самый эффект «хрупкости и разврата», который, как известно, сводит мужчин с ума.

Сверху накидываю свою короткую ночнушку из тончайшего батиста. Она полупрозрачная, силуэт белья читается идеально.

Выверенный баланс невинности и пошлости.

Наношу пару капель туалетной воды на запястья и за ушами.

Причёсываю пальцами волосы, пытаюсь придать лицу томное выражение. Ложусь на кровать, принимаю выгодную позу — бёдра чуть приподняты, одна рука закинута за голову, губы приоткрыты.

Жду.

Сначала слушаю каждый шорох за дверью. Потом смотрю на часы. Потом начинаю считать до тысячи.

Глаза слипаются. Поза становится неудобной, гипс давит на подушку.

Я пытаюсь бороться со сном, представляя, как Бурый войдёт, застынет на пороге, глаза потемнеют от желания…

Но тело, измученное жарой, болью и адреналином, предательски расслабляется.

Сон накатывает тёплой, чёрной волной, смывая все коварные планы…

Утро бьёт по глазам жёлтым, наглым солнцем. Я открываю их и первое, что вижу — пустую половину кровати. Она заправлена, будто там никто и не спал.

В груди вырастает ком чистейшей ярости.

Слышу лёгкий звон ложки о керамику. Поворачиваю голову и вижу Бурого, сидящего за столом.

Чистый, выбритый, в свежей серой футболке, обтягивающей рельеф груди. Пьёт кофе из большой кружки, листает ленту в телефоне.