Игра закончилась в полночь, я забрал свой выигрыш, обменялся со всеми рукопожатиями и пошел в каюту.

Гэй спала, укрывшись одеялом чуть ли не с головой. Я тихо разделся, чтобы не разбудить ее, улегся рядом с ней. Корабль слегка покачивался на волнах, двигатель гудел где-то глубоко в корпусе.

И почти сразу же заснул.

Шторм все-таки накрыл нас на второй день. Волны поднимались метров на шесть, корабль кренился из стороны в сторону. Половина пассажиров слегла с морской болезнью, Гэй тоже. Я просидел с ней весь день в каюте, держал за руку, приносил воду. Роуз тоже мучилась, Винни ухаживал за ней. Он оказался не только надежным парнем, но и заботливым по отношению к своим близким.

Только к вечеру их отпустило, когда шторм закончился.

Из-за шторма мы задержались, как говорил капитан, когда я с ним встретился, потеряли примерно полсуток.

Оставшиеся два дня в море прошли размеренно и спокойно: я играл в покер по вечерам, чуть-чуть выигрывал, чуть-чуть проигрывал. Гэй с Роуз подружились, проводили время вместе — гуляли по палубе, болтали в салоне, читали книги. Винни держался рядом, наблюдал за всем происходящим.

А я общался с людьми. Журналист Уинтроп оказался полезным парнем, в салоне мы много говорили о Кубе. Их президент Херардо Мачадо правил железной рукой, но был открыт для иностранного бизнеса, в основном для американского. Компании из Штатов контролировали большую часть сахарной индустрии — United Fruit, Cuban-American Sugar, Hershey. Мелким плантаторам приходилось продавать свою продукцию за копейки, лишь бы выжить.

Вот с ними-то и советовал мне работать Уинтроп, напрямую. По его словам они были готовы на любые условия, лишь бы продать сахар напрямую покупателю. Монополисты их душили.

Томпсон оказался скучным, все время жаловался на здоровье, опасался за бизнес из-за депрессии. Его жена была поприятнее, но тоже занудой, даже Гэй ее сторонилась.

Утром пятого дня капитан объявил, что к полудню мы прибудем в Гавану. Я поднялся на палубу в одном костюме — пальто тут уже без необходимости, жарко. Солнце палило нещадно. Воздух был влажным, горячим. Совсем не похоже на холодный ноябрьский Нью-Йорк. Я бы и пиджак снял бы, если бы не пистолет в кобуре. Но ладно, вроде как на самой Кубе его можно будет носить практически открыто, по крайней мере в джунглях.

Сначала появилась тонкая полоска на горизонте — темная линия между небом и водой. Потом она стала шире, отчетливее. Это была земля, так самая Куба.

Гэй стояла рядом, обмахивалась веером, который купила у стюарда. Она надела самое легкое из своих платьев, но все равно.

— Как жарко, — пожаловалась она. — Я не привыкла к такой жаре.

— Привыкнешь, — пожал я плечами. — Это лучше, чем мерзнуть в Нью-Йорке.

Берег приближался, стало видно детали — зелень пальм, белые здания, красные черепичные крыши. Маяк на мысе, форт Эль-Морро — старая испанская крепость, мрачная, с толстыми каменными стенами. И корабли в порту: грузовые, пассажирские, и огромное количество рыбачьих лодок.

Это была Гавана, город яркий, даже цветастый. Здания выкрашены в разные цвета: желтый, розовый, голубой. Это совсем не серый Нью-Йорк, особенно сейчас, осенью. Тут-то мы почти на экваторе, чуть ли не вечное лето, разве что сезоны дождей есть.

Гавана.

Корабль медленно входил в порт. Винни и Роуз тоже поднялись, уже с вещами. Тоже были одеты легко. Роуз то ли не страдала так сильно от жары, то ли просто не привыкла жаловаться. Не знаю.

Наконец мы причалили. Объявили высадку.

Я взял чемодан, проверил, что пистолет на месте под пиджаком, Винни взял свой саквояж и сумку Роуз. Гэй взялась за мою руку, и я заметил, что она смотрит на берег широко раскрытыми глазами. Наверное, для нее это самая настоящая тропическая сказка. А я бывал в таких местах в прошлой жизни, и не раз.

Спустились по трапу, ступили на кубинскую землю, двинулись на таможню.

Вопреки моим опасениям, она оказалась формальностью. Офицер в мятом кителе посмотрел паспорта, кивнул, я тайком сунул ему пять долларов. Он улыбнулся, пропустил без досмотра, ни в чемодан лезть не стал, ни даже пиджак расстегнуть не попросил.

Я подумал: хорошо, что здесь не надо менять деньги. Местное песо ходит к доллару один к одному, и многие предпочитают расплачиваться именно баксом. Иначе пришлось бы потратить лишнее время.

Покинув здание порта, мы оказались на шумной улице. Здесь была куча торговцев, предлагали фрукты, сигары и сувениры, таксисты и извозчики зазывали пассажиров. Были тут и нищие, и карманники. И даже уличные музыканты играли — гитары, маракасы, а вместо барабана у них был какой-то ящик.

Я осмотрелся. Кого именно хотел увидеть, не знал, но Лански обещал, что Гарсия встретит нас в порту. Даже описал его, но только в общих чертах — мужчина, пятьдесят лет, полный, носит усы.

Таких было несколько, но один из нас уже двинулся ко мне. До этого он стоял у Форда модели А, новенького, блестящего. Сам был одет в костюм, соломенную шляпу и усы щеточкой, которые скоро войдут в моду, и их будут носить очень даже знаковые личности, от одной из которых мне хотелось бы избавиться прямо сейчас, пока он не набрал силу.

— Сеньор Лучано? — спросил он по-английски с сильным испанским акцентом.

— Да, — кивнул я. — Вы Хуан Гарсия?

— Си, си! — он широко улыбнулся, обнажив золотой зуб. — Добро пожаловать на Кубу, сеньор! Рад видеть вас!

Мы обменялись рукопожатиями. У него была крепкая хватка, а ладонь, несмотря на жару, оказалась сухой. Похоже, что он не потел особо, уже привык к климату.

— Это моя спутница Гэй, мой помощник Винченцо и его девушка Роуз, — представил я.

Гарсия галантно поклонился дамам, пожал руку Винни.

— Прекрасно, прекрасно! — он хлопнул в ладоши. — Я приготовил для вас транспорт. Поедем сразу в отель Насьональ?

Я уже открыл рот, чтобы согласиться, но Гарсия продолжил:

— Или, может быть, вы окажете мне честь и остановитесь в моем поместье? Оно недалеко от Гаваны, всего двадцать минут езды. У меня большой дом, много комнат для гостей. Будет удобнее для переговоров. И спокойнее. В отеле слишком много людей, слишком много ушей.

Он сказал это с многозначительной улыбкой. Я задумался. С одной стороны, в отеле я не буду ни от кого зависеть, а с другой… Гарсия в действительности прав насчет лишних ушей, там кто угодно мог подслушать разговоры. А еще это жест доверия с его стороны. Он же знает, кто я, чем я занимаюсь, а пустить такого человека в дом…

— Хорошо, — решил я. — Спасибо за гостеприимство. Остановимся у вас.

Гарсия просиял.

— Отлично! Идемте, идемте!

Он повел нас к автомобилю, и в этот момент откуда-то справа послышался крик:

— Эй, Гарсия! Это что, твои новые клиенты из Америки?

Мужчина не отреагировал, но я заметил, как напряглись его плечи, а лицо стало каменным. Он молча двинулся дальше в сторону машины, но тот не унимался:

— Если вам дороги ваши деньги, не работайте с ним, сеньор! — крикнул он. — Он вас обманет! Обманет! Вся Гавана знает — Гарсия бандит, и всегда был бандитом! Как и его отец, и его дед!

— Не обращайте внимания, — проговорил Хуан, подошел к машине и открыл сундук багажника.

Принял вещи у меня, аккуратно уложил, потом взял саквояж и сумку у Винни. Закрыл, защелкнул замок, после чего двинулся к задней двери.

Винни открыл дверь с другой стороны. Гэй и Роуз сели, потом я кивнул Винни, показывая, что сяду вперед. Он тоже сел.

Я сел на переднее пассажирское. Водителя Гарсия брать не стал, его предупредили, что мы будем вчетвером, а шестеро в машину уже не поместились бы. А не приехать самому в данном случае… Он хотел выразить почтение.

Машина тронулась, скоро мы выехали из порта. Гавана встретила нас шумом, красками, запахами. Узкие улочки, мощеные булыжником, здания еще колониальных времен, той архитектуры, с балконами с коваными решетками, арками, колоннами. На тротуарах были люди: женщины в ярких платьях, мужчины в светлых костюмах. Дети играли на улице, гоняли мяч. Торговцы продавали фрукты прямо с телег. Бананы, ананасы, манго, что-то еще незнакомое. Можно будет наесться вдоволь, дешево же. Это пока их до Нью-Йорка довезешь, они подорожают, а тут…