— Буду искать плантаторов, которые согласятся продавать сахар и патоку напрямую, без посредников, — сказал я. — Договорюсь о ценах, о графике поставок, заключу контракты. Может быть, если найду что-то подходящее по хорошей цене, куплю небольшую резиденцию.
— Резиденцию? На Кубе? — удивилась она, приподняв бровь.
— На всякий случай, — пожал я плечами. — Мало ли что может случиться. Если понадобится быстро куда-то уехать из Штатов, пусть будет второй дом. Тепло, океан рядом, вполне можно жить.
А сам подумал — какое-то время. Потому что потом начнется революция, и все вложенные деньги, все эти особняки, отели и казино пойдут прахом. И все.
Гэй задумчиво кивнула. Умная девочка, понимала все без лишних объяснений, не задавала глупых вопросов.
В этот момент раздался протяжный гудок корабля — глубокий, вибрирующий звук, от которого задрожали стекла в иллюминаторе. Сигнал к отплытию.
— Пошли на палубу, — сказал я, поднимаясь. — Посмотрим, как отплываем.
Мы вышли из каюты. Винни с Роуз уже стояли в коридоре, ждали нас, похоже им тоже было интересно. Нет, все-таки Роуз странная, домашняя какая-то. Моя Гэй-то вполне себе светская дама. Хотя, может быть, парню так даже лучше. И вообще, у всех свои вкусы.
— Пойдем наверх, — сказал я им.
Поднялись по узкой лестнице на верхнюю палубу. Там уже собралась толпа пассажиров, человек семьдесят, если не больше. Кто-то махал платками людям на причале, кто-то просто стоял у поручней и смотрел на город. Дети носились между взрослыми, смеялись и показывали пальцами.
Матросы внизу отдавали швартовы, толстые канаты со звонкими плюхами падали в воду. Корабль медленно, почти незаметно стал отходить от причала, полоска воды между бортом и берегом росла — сперва метр, потом два, пять, десять. Машины в глубине корабля загудели глубже и мощнее, винты под кормой завертелись, взбивая воду в белую пену. Мы двинулись вперед.
Я подошел вплотную к поручням, положил на них руки, и посмотрел на Нью-Йорк. Город медленно отдалялся от нас — или мы от него, смотря как посмотреть. Серое небо нависало над серыми зданиями, серая вода плескалась о серый причал. Все серое.
Здания Манхэттена постепенно уменьшались в размерах.
Гэй стояла рядом, крепко держалась за мое плечо. Холодный ветер трепал ее волосы, шляпку ей приходилось поддерживать рукой. Винни с Роуз устроились чуть поодаль, причем я заметил, как пиджак подмышкой у него чуть топорщится. Они тихо разговаривали между собой, но мой охранник внимательно смотрел по сторонам. Он был готов.
Справа виднелась Статуя Свободы, зеленая от патины, огромная даже издалека, с поднятым факелом. Позади оставался Бруклинский мост — стальное кружево, протянутое над Ист-Ривер. Маленькие паромы сновали туда-сюда между берегами, как водомерки по гладкой поверхности пруда.
Я смотрел на удаляющийся город и думал о том, что оставил там, на берегу.
Проблемы, дела, люди, договоренности и конфликты. Беспокойства особого не было, я делегировал обязанности. Собственно говоря, мой отъезд задержался, потому что я передавал Вито дела с борделями. Пусть возится с мадам, девчонками, клиентами. Он хоть и псих, но дела вести умеет и накосячить не должен.
Как и все остальные. Ну и, если что, Лански за ним присмотрит.
Волновался я только за встречу Багси с Квинни. Оставалось надеяться, что он не облажается со своим вспыльчивым характером и расистскими замашками. Мей подошел бы тут гораздо лучше, но он не согласился бы. А Сигел ненавидел Шульца.
А еще меня волновал Джо-босс со своими амбициями, жадностью и тупой уверенностью в собственной неуязвимости. Но он не должен полезть в мои дела, да и отъезд мы тоже обговорили, хоть и по телефонному звонку.
Еще Маранцано. Но тот вроде должен сидеть тихо, мы об этом договорились.
А для меня сейчас четыре дня отдыха, а потом — дела на Кубе. Мне надо было вставить еще один кирпичик в стену своей империи.
Наконец город окончательно исчез за горизонтом, Манхэттен растворился в дымке, будто его и не было вообще. Остался только океан — бесконечная вода до самого края света. Волны мерно поднимались и опускались, катились к кораблю и разбивались о его борт белой пеной. Чайки кружили над водой, их протяжные крики было слышно постоянно.
Корабль набирал скорость, палуба под ногами слегка вибрировала от работы паровых машин где-то в глубине корпуса, дым из трех труб тянулся назад длинными черными хвостами, постепенно рассеиваясь в сером небе.
Я глубоко вдохнул морской воздух, соленый, воняющий йодом. На корабле можно было на время забыть о Нью-Йорке. Просто плыть, смотреть на океан, отдыхать.
Так я простоял еще минут десять, глядя на пустой горизонт, а потом повернулся к Гэй.
— Холодно, — сказала она. И до этого мерзла, но не осмелилась мне об этом сказать.
— Пойдем внутрь, — предложил я.
Мы спустились с верхней палубы, Винни и Роуз остались — похоже, что им хотелось еще о чем-то поговорить. В салоне первого класса было тепло и уютно. Это была большая светлая комната с мягкими креслами и диванами, низкими столиками между ними. Большие прямоугольные окна по обоим бортам пропускали серый дневной свет. Несколько пассажиров уже устроились: кто-то читал газеты, кто-то играл в карты за столиком, пожилая пара вполголоса беседовала на диване. Стюарды в белых куртках бесшумно разносили кофе и чай на серебряных подносах.
Мы с Гэй выбрали место в углу, откуда бы хорошо виден весь салон. У меня привычка, как у ковбоев на Диком Западе — никогда не сидеть спиной к двери. Я заказал кофе и достал из кармана пачку сигарет, Гэй достала из своей сумочки небольшую книгу в потрепанной обложке, на ней было написано: «Гордость и предубеждение».
Я закурил, снова посмотрел в окно на волны. Скоро наверняка надоесть смотреть, но пока нормально. Все равно больше делать особо нечего — читать, гулять, есть и спать. И разговаривать с людьми.
К двум часам дня объявили обед, и мы отправились в столовую первого класса — длинный зал со столами на шесть-восемь человек, с белоснежными накрахмаленными скатертями, серебряными приборами и хрустальными бокалами. Здесь работали уже не стюарды, а официанты в черных фраках с белыми перчатками, они так и сновали между столами.
Нас усадили за стол номер семь. За ним уже сидели трое пассажиров. Завязался разговор.
Пожилая элегантная пара — мужчина лет шестидесяти с седыми усами и женщина примерно того же возраста в жемчужном ожерелье. Они представились как мистер и миссис Томпсон из Бостона. Ехали на Кубу отдыхать. Скрыться на время от надвигающейся зимы и холодов, понежиться на солнце. У мистера Томпсона была текстильная фабрика. Пока что она еще не пострадала от кризиса, но скоро начнется.
А еще с нами сидел молодой человек лет двадцати пяти в дорогом сером костюме. Его волосы были аккуратно подстрижены, а в глаза бросался внимательный взгляд. Он представился как Джордж Уинтроп, журналист газеты Chicago Tribune.
Портов много, но они все решили отплывать из Нью-Йорка.
— Еду на Кубу делать репортаж о сахарной индустрии, — объяснил он. — Интересно посмотреть, как местные плантаторы живут, оценить, какие у них перспективы.
— Разве у них проблемы? — спросила миссис Томпсон. — Я слышала, что сахарный бизнес на Кубе процветает.
— Пока да, — кивнул Уинтроп. — Цены держатся, спрос стабильный. Но кризис в Штатах рано или поздно дойдет и до Кубы. Американцы — главные покупатели кубинского сахара. Если мы будем меньше есть сладкого, то цены упадут.
Я тоже понимал это, как и понимал, что скоро мы будем закупать сахар и патоку для нашего самогона гораздо дешевле. Увеличим объемы тонн до двухсот, а цена останется та же. И будем выгонять гораздо больше.
Потом спустились Винни и Роуз. Тоже представились.
С соседями по столику мне повезло, с первого взгляда было видно, что это вежливые и культурные люди. Разговорились о разных мелочах: о погоде, о предстоящем путешествии, и о том, что будут делать на Кубе.
