На лице его вдруг отобразилась довольная ухмылка.

— У нас, господа, дон Жуан в приготовительном классе завелся… хе-хе! — сказал он, обращаясь к восьмиклассникам. — Для ммм — литераторов это небезынтересно.

И он прочел намеренно громко. письмо, адресованное к «приготовишке» Бабушкину. Письмо было от кузины юного создания, такой же приготовишки, как и он. Оно было переполнено нежными эпитетами: «милый», «бесценный», «душечка», уменьшительными и ласкательными, вроде: «моей Бобочки…», «моей булочки…», «моей изюминки» и т. п. Письмо заканчивалось словами: «Целую тебя миллион раз», после чего следовала единица со множеством нулей. По обоим репетиционным залам долго раскатывался гул смеха; не смеялись только Сергей, которому безотчетно жаль было Бабушкина, да Курилов, рисовавший в это время карикатуру на Барбовича.

Дочитав письмо, Барбович рассмеялся

— Да-с — времена! Вот и в младшем классе у нас есть любовник.

Это слово подхватили и со всех сторон послышалось:

— Любовник, любовник! Бобочка! Булочка!' Но этим беды Бабушкина не кончились. В письме оказалась фраза: «твой противный инспектор», и «твой несносный Барбович» вызвавшая шумное одобрение среди старших.

— Ай да кузина! — рассмеялся Любин. Прямо революцьонерка! Карбонария!

— Карбонарка! — хихикнул Куркин.

— Карбонаресса!

— А по русски — карбонариха! — загалдели пошехонцы.

Барбович прочел еще несколько фраз с притворно-добродушным смехом — и с таким же смехом показал письмо Тротту, который пришел выдать книги из пансионной библиотеки.

— Ах ты, распутственный! — обрушился на прибежавшего «любовника» инспектор. Паршивая овца! Теперь сиди без отпуска. Что?.. Блошкин, подай кондуит!

Бабушкин разрыдался, Барбович хихикал, а инспектор, записывая «Бобочку» в штрафную книгу, говорил:

— Ну, вот теперь и кланяйся бабушке, — на то ты и Бабушкин!

*«Хождение в народ» — движение студентов и революционеров-народников в Российской империи с целью «сближения» с народом, его просвещения и революционной агитации среди крестьян в 1860е-70е годы. Наибольшего размаха движение достигло в 1874 году. Было ликвидировано жандармами и не принесло существенных результатов

Время обеда неумолимо приближалось, а Сергей все никак не мог определиться.

Перед ним маячили два пути гастрономических соблазнов. Первый — столовая, место, где царила простота и основательность. Там подавали кашу, овощной суп, хлеб, а малышам — еще и стакан молока. Для старших же, как Сергей, обед был более обстоятельным: суп или щи, кусок вареной говядины под соусом, каша и, порой, даже пирожное. Вечером же их ждал стакан чая с солидной булкой… Сергей уже не раз отмечал, что питание в пансионе было вполне сносное. Но аппетит у гимназистов был волчий, и те, кто имел средства мог купить чего-нибудь в буфете

Второй вариант… Буфет — ну да — если можно так выразиться: за старой стойкой в торце коридора стояли два пансионных служителя — Шпонка и смотритель младших классов — как же его…. Перед ними на полу была корзина с кусками белого хлеба, а позади — на подоконнике кастрюля с котлетами.

Гимназисты стояли в очередь чтобы получить на куске «ситного» горячую котлету за несколько копеек.

Но что-то у Сергея не было аппетита… «Не нагулял!» — как иронически говорили в это время… А еще — руки лапавших котлеты педелей были даже на вид и издали… грязноваты.

А где его можно нагулять? И Сергей вспомнил… Десять- пятнадцать минут у него есть…

Воздух в незапертом сейчас спортивном зале, слегка припахивал потом и старой древесиной.

Он расстегнул было мундир и подумал снять — но черт возьми — непонятно как отреагируют надзиратели. Ограничимся пуговицами… Вроде уже довольно свободно… И вот он уже стоял посреди узкого зала.

Ну начнем — первая ката́…

И он неожиданно ощутил прилив сил, чувствуя, как напрягаются мышцы, как тело обретает новую, неведомую ему ранее грацию.

— О- о-о! Утченик заниматься сам? Я не разрешаль — но это хорощё! — наполненный шипящими хрипатый голос прозвучал за спиной заставив замереть.

В зале появился Генрих Штопс собственной персоной — преподаватель немецкого и гимнастики. Физрук по нынешнему — то есть по времени Сергея. Тут особо не занимались гимнастикой — ей обычно учили отставные офицеры или любители — вот как Штопс. Обычно в будущем над физруками хихикали — но вот тут на герром Генрихом отчего то особо не смеялись. Этот пожилой немец из Вестфалии, с аккуратно подстриженными седыми усами и строгим взглядом, был живым олицетворением порядка и дисциплины — одним видом заставляя машинально подобрать живот и выпрямить спину.

Его немецкий акцент, всегда отчетливо слышимый в его речи, придавал словам особую весомость.

Штопс остановился…

— Прошу просчения, — я смотрю на ваши странные телодвижения и не совсем понимать!

Его брови слегка приподнялись.

— Что это вы тут телаете, молотой человек? — спросил он, подходя ближе. — Неужели вы занимаетесь… — тренер брезгливо поморщился — саватом?

Что такое «сават» Сергей не припоминал, но вдруг почувствовал что краснеет — как застигнутый врасплох, за рукоблудием. (Так однажды еще хозяина тела застигла няня Лукерья и хлестнула мокрой тряпкой — да еще потребовала молиться на коленях полчаса.)

— Хочу фам сказать — сават это драка тупых французский матроз — и даже просто изучивший бокс легко побьет саватьера — можете мне поверить!* — самодовольно осклабился немец — глядя на Сергея сверху вниз во всех смыслах.

— Нет, господин Штопс, — пробормотал он, пытаясь сохранить достоинство. — Это… как бы сказать это эээ… дзю — до.

— Тзю-до? — повторил Штопс, и в его голосе прозвучала нотка недоумения. Што это за непонятное название?

— Это… как бы сказать — японское искусство рукопашного боя, господин Штопс, — ответить Сергей, чувствуя, как растерянность перед самодовольным подтянутым немцем не отступает. Японское — и отчасти китайское — заторопился он. Мой эээ двоюродный дядя три года жил в Хабаровске и научился там некоторым эээ приемам. Промелькнуло что заинтересуйся Клопс — тьфу — Штопс — этим рукомашеством — и быстро выяснит что никакого троюродного дяди в Хабаровске и вообще у Сурова никогда не было… Вроде и мелочь — но пойдут расспросы — в том числе — и что это за кундштюки он выделывает и кто им обучил… А там недалеко и до других вопросов и кто-то заметит что юноша все-таки изменился и сильно — и не обратиться ли ему в лечебницу…

Штопс издал короткий, сухой смешок.

— Так… Японское и китайское? Ха! Ну конечно. Азиаты… они ведь фсегда были склонны к таким… диким забавам. Он покачал головой, и его взгляд стал еще более насмешливым.

— Я немного снать этих ваших азиатов. Они выдумали все эти дурацкие танцы, обряды и эти свои приемы, потому что они просто дикари. Они прыгают как обезьяны и машут палками — но все это чушь! Я видел как в кабаках немецкий зольдат один расшвыривал толпу желтолицых макак! Они кидались в рукопашную на европейские фойска, думая, что их извивы и скачки помогут им. Крики, злоба, толпа бешено нападает… Но что получалось? Они умирали от штыков белого человека, как мухи!

— Дикарство! — повторил Штопс, и это слово прозвучало как приговор. — Этто просто дикарство. Никакой дисциплины, никакой стратегии. Просто жифотная ярость! Но фпрочем… как бы то ни пыло — прошу впредь спрашивать разрешения на занятия… Жаль что йяр кончается — у меня в планах было обучать тех кто захочет фехтованию. В Мюнстере я был фехтмейстер не из худших и мог бы вам кое-чеко преподать!

И Генрих Штопс, явно довольный произведенным эффектом, развернулся и направился к выходу, оставив Сергея одного в опустевшем спортивном зале.

А Сергей подумал совсем о другом… Не о сорванной тренировке. Он ведь сейчас увидел своего врага… Врага! Нет — конечно не сам герр Генрих… Этот вестфалец не доживет… Даже до Первой Мировой скорее всего… Но именно подобные нордические бестии с холодным блеском в глазах и презрением к «унтерменшам» еще на памяти его дедушек и бабушек миллионной стаей дьяволов обрушаться на мир — и какой крови и усилий будет стоить загнать их в ад!