…Наверное лучше будет вообще отложить физкультуру до сдачи экзаменов — а став студентом сможет хоть заниматься сам хоть кого-то из сверстников учить дзюдо… А спрашивать разрешения у этой немецкой сосиски да еще ж объясняться за 'азиатство! — увольте… Тьфу — немец — перец — колбаса блин…

Ха! И из памяти вдруг словно сами собой выскочили воспоминания Сурова. Случилось всё уже четыре года тому.

Летом на каникулах Серёжа Суров развлекался в меру своих соображений — тут и шалости — не всегда безобидные и даже драки до крови — правда не всерьез — однажды он побил наглого кадета — второго сына Перегудовых с соседней улицы.

А еще они бегали купаться на речку Самарку. Путь к их дикому пляжу лежал мимо старого женского монастыря — через пустыри и огороды.

В этом монастыре был приют для девочек. Приютские в истертых залатанных холщовых платьишках и платочках — обмотанных как у матрешек вокруг голов и наполовину скрывавших лица иногда появлялись в городе. Девочки чинно и тихо ползали вереницами по улицам как жужелицы… Впереди и позади шли монахини — напоминая выражением лиц и повадкой тюремных надзирательниц, а важная старуха, кажется игуменья, сидела на скамье, уткнувшись в затрепанный молитвенник, то и дело поглядывая на гуляющих подопечных, точно старая наседка на стайку цыплят.

Дразнить приютских девочек или как-то цепляться к ним у городских мальчишек отчего то было не принято: хотя для чего девчонки предназначены почти все уже знали

Ребятня — скинув не только одежку, но как будто и сословья с гербами весело сбегала по откосу, густо поросшему молодыми осокорями, и затем берег Самарки оглашался их криками и плеском, а река наполнялась барахтающимися детскими телами. Суров тоже подолгу купался — хотя сейчас Сергей бы в реку куда стекают стоки города не полез ни за что.

И вот сидя на берегу с приятелями он вдруг увидел занятное зрелище — появился Клопс в своем полосатом спортивном костюме и белых туфлях…

Сняв с себя все — включая подштанники и показав миру седой пах он подошел к берегу и сиганул в воду. Он фыркал, плескался, делал в воде кульбиты и уплывал далеко по течению. Народ надо сказать особо внимания не обращал — то что люди могут купаться голыми тут считалось чем-то обыкновенным — причем и для слабой половины. Конечно дворянские девицы телешом не плескались (Хотя может помещицы в глубинке или эмансипированные «учительши» и делали такое — кто знает? Память Сурова была в этом смысле девственно пуста, а попаданец из классики ничего такого не вспоминал. Может прочел не так много?)

Вот немец наконец вышел отряхиваясь как собака…

Детишки захихикали, взвизгивая.

— О — бесстыжая рожа!

— Смотри- смотри…

— Да что смотреть — сосиска у него немецкая — подумаешь⁈

— Сосиска немецкая — хаха!

— Гыгыгы!

— Гагага!

И тут несколько оборванных ребятишек в драных рубашонках и порточках подскочили к одежде немца и понеслись прочь утащив ее

— Ааэээ — тшорт!!!

Он рассвирепел; лицо стало багровым, глаза — совершенно дикими. Штопс голый как греческая статуя, пустился вдогонку, и вскоре все трое исчезли из пределов зрения Сурова.

Потом молва донесла как закончилось дело.

Запыхавшийся и совершенно голый немец несясь за шкодливыми мальчишками пробежал мимо приютских девочек и монахинь изрыгая немецкую брань… Испуганные монахини, крестясь и читая молитвы, быстро согнали в кучу свою паству и погнали ее, как стаю цыплят, в стены монастыря, а ментор мчался далее…

Мальчики скрылись в большом огороде, между густыми порослями гороха и вики. Штопс подбежал к ограде и только тут убедился, что дальнейшее преследование бесполезно. Вместе с тем, он сознал, что наг как Адам после грехопадения и увидя небольшую рощицу забился туда и, выставив голову, стал ожидать — не придет ли кто на выручку.

В итоге проходившие огородники посмеявшись спасли учителя — вручили ему старые и драные донельзя рубаху и порты — так он во вретище и пошел домой босой — ибо туфли тоже украли пока он бегал…

Эта история вдруг развеселила Сергея… И чего он испугался — и чего напрягался? И в самом деле — что ему сделает «немецкая сосиска»?

Он заторопился в уже пустеющую столовую

С легким вздохом, но с твердым решением, Сергей направился к столовой. Он взял тарелку, на которой уже дымился ароматный суп, и порцию каши. И, как он знал, даже простой обед в столовой, с его супом, говядиной и кашей, мог быть вполне приятным, особенно когда желудок начинал урчать от голода. Сергей взял ложку и принялся за еду, чувствуя, как силы прибывают. И с последней ложкой зазвенел звонок — пора было идти на урок…

…Сергей успел буквально в последний момент — гимназисты уже вошли в класс и расселись. Предстояла латынь — ужас многих не исключая и попаданца. Но тут распахнулась дверь…

— Дигектог тгебует всех в актовый зал! — торжественно провозгласил Быков, влетая бомбой в класс и топорщась от важности.

— Что такое?

— Зачем «Паровоз» требует?

— Определенно за что-то распекать будет? — говорили тревожно восьмиклассники, направляясь попарно в актовый зал, который в глазах каждого из них был «лобным местом». Пробовали расспрашивать Быкова, но «Брызгун» только морщился и загадочно мычал.

— Вроде у младших кто-то вина принес? Скандал же!

— А помните в прошлом году Ваковского из седьмого у проститутки безбилетной пристав поймал? Тоже всех согнали!

Набившиеся в зал гимназисты нервничали. Каждый чувствовал, что у него неприятно сжимается сердце и по спине пробегает холод. Портреты на стенах, золотая доска, на которой значились фамилии всех кончивших учение с медалью, большой зеленый стол, заваленный бумагами и книгами, дверь, откуда должен появиться директор, — все имело теперь для каждого какой-то фатальный вид: казалось, что отсюда ему предстоит прямой путь — по Владимирке в кандалах — до Нерчинска. Любой гимназист твердил себе, что за ним не числится никаких преступлений, а все-таки чувствовал себя злодеев на допросе.

В холодном, гулком зале стоял тревожный, подавленный шум голосов.

— Тише! Не галдеть там! — кричал Тротт. — Полинецкий, подбери свой живот, спрячь его в карман… Что? Ох, какой ты нескладный! Весь в бабушку! Что?.. Куркин, зачем ты раздвинул рот до ушей? Ты хочешь проглотить меня?.. Что? Ты опять там какую-нибудь бессмыслицу говоришь? А ты, Суров, опять читал посторонние книги? Откуда взял этого своего сомнительного Энгельгардта? Ты знаешь что он был под арестом и в ссылке???

Сергей молчал, мысленно проклиная Волынского: а ведь обещал вернуть — ссскотина! Хорошо хоть директору не отдал книги. Правда вручил инспектору, а это как тут говорят «один черт на дьяволе».

Кроме старшеклассников, в актовый согнали для торжественности воспитанников меньших классов классов. Все переглядывались, перешептывались, стараясь отгадать, что их ожидает.

`— А я точно стою в ожидании смертного приговора. Форменная инквизиция! — донеслось из-за спины. И Сергей поймал себя на том что тоже боится — хотя чего ему бояться если подумать? Ему не грозит голод и нищета — а у многих гимназистов аттестат — единственный пропуск к хоть какой приличной жизни. Семья его не бросит что бы не говорил Скворцов. Содержимое его головы опять же выручит — в босяки — золоторотцы как тут говорили — он попадет только если сам сильно постарается…

В дверях актового зала появился Барбович, и, уставясь на них мутным взглядом, произнес только одно слово

— Литераторы!

Тут попаданец да и другие поняли, в чем дело. Им предстояла порка — пусть слава Богу и виртуальная — за литературные вечера.

«Но как дознался директор?»

Тут же Тузиков и Рихтер кинулись к Осинину; тот только разводил руками:

— Ей-богу, господа, ничего не знаю! Хоть убейте!

Выстроившись в актовом, все ждали с замиранием сердца директора, а тот нарочно медлил, чтобы заставить гимназистов содрогнуться перед неизвестностью. Он любил как подсказывала Сергею память — всякую торжественность, а в особенности — зловещую, когда у иного первоклассника сердце дрожит, как овечий хвост, и зуб на зуб не попадает.