— Не надо, барчук… — прохрипела чуть слышно она, но тут Столбцов навалился на нее и заткнул рот поцелуем…

Снова она попросила его остановиться, но он не слушал… А потом Суров спустил брюки и приставил к ее белой полной ноге свой член, и всё вокруг словно померкло в его сознании. Он помнил лишь смутные ощущения тяжелого напряженного удовольствия, липкие потёки и какую-то невозможность происходящего.

А потом старательно вытирался носовым платком, который брезгливо выбросил в окно… пока Столбцов уводил пошатывающуюся Агашу…

Наутро Суров увидел, как от бокового входа в больничной карете увозили избитую до синевы окровавленную Агашу, а городовой и дворник уводили её мужа — Алексея. Тот откуда то узнал — а может просто не застал жену дома — в каморке… И охваченный ревностью, без малого не убил спутницу жизни. Плачущая старуха — мать Агаши — пыталась увести замурзанную малышку — ее дочку прочь, и кроха горько тихо плакала…

Они почти не говорили с друзьями об этом — хотя все узнали (Откуда? Тоже не важно) В душе гимназиста тогда надолго поселились горечь и стыд. Суров ощущал, что оказался причастен к чему то грязному и испорченному, и это знание долго грызло его изнутри, рождая тяжёлое чувство вины и сожаления.

Сергей подумал пару минут а потом решительно задвинул в дальний угол памяти воспоминания Сурова.

«Он — не я! Я — не он!»

Тело это лишь тело — а он… Он совсем юн — неглуп и здоров… Грех жаловаться. Впереди долгие годы жизни, дела — полезные и ему и людям — пусть пока не знает как именно он их осуществит… Ну и женщины — улыбка тронула его губы — хорошенькие и без силикона. Как Агаша…

…Вот и еще неделя прошла… — подумал Сергей. Суббота. Все как обычно

… Опять, как прежде, Абросимов уехал с матерью в коляске; опять пансионеры сбежались к окну посмотреть на это зрелище; опять пробежал в отпуск толстяк Палинецкий, за ним — юный красавчик Князев; ушел Лукьянов в сопровождении отцовского денщика, поплелся стариковской походкой Зарянов, которому Куркин не преминул закричать в окно:

— Эй, смотри, папаша: песок сыплется! Вели своему племяше приходить в другой раз с метлой!

Потом, обращаясь к группе пансионеров, прибавил:

— Надо примечать, господа, кто придет за Суровым: папаша то будет славная потеха: он прошлый раз пришел на хорошем взводе…

Увидав внезапно Сергея, он смутился и начал плевать в окно.

— Суров! Сергей! Инспектор зовет! — послышались голоса приятелей.

Инспектор Тротт ожидал подопечного расставив ноги как футболист на воротах и по-наполеоновски сунув правую руки под фалды вицмундира. Рядом с ним стоял Барбович, бывший в этот день дежурным.

Лица обоих были непроницаемы и Сергей на миг даже оробел — не хотят ли ему сообщить что он отчислен по какой нибудь причине?

— У тебя отец болен? — спросил инспектор не отреагировав на приветствие.

— Да… он… Я не знаю… — ответил Сергей невпопад.

— Как же ты не знаешь! Ох, какой ты нескладный! — вздохнул Тротт. Чем болен отец? Что?

— Вероятно, запоем пьет, — сказал вполголоса Барбович.

— Нет, он не пьет, — снова вспыхнул Сергей. — У него… горячка.

— Белая? — насмешливо заметил Барбович.

— Нет, не белая.

— Коричневая, должно быть, а? — сострил инспектор. или лиловая? — Как же ты говоришь, что не знаешь? Значит, ты лжешь. Что? Зачем же ты лжешь? Что? Отпустите его, — прибавил он, обращаясь к Быкову. — Там за ним тетка пришла: плачет.

Ступай, Суров. Кланяйся бабушке!

…Ха-ха-ха! — заливалась Калерия Викентьевна, когда они сошли с воняющей дегтем трясучей извозчичьей пролетки у дома. — Каково я их надула-то, — прелесть! Так их и нужно. Говорю: «Отпустите, — отец мало при смерти», а у самой слезы градом. Откуда только они у меня берутся? Ха-ха-ха!

— Вы были бы хорошей актрисой, — заметил Сергей, глядя на ее весело поблескивающие глаза.

— Верно, Сережа, верно! Ха-ха-ха! Я в Ирбитской женской гимназии играла в театре даже и мужские роли!

— Спасибо вам, что вытащили меня из темницы. Молодец вы, тетя!

Сергей переживал теперь искреннюю радость, освободившись от гимназического ареста. К избавительнице-тетке он чувствовал в эти минуты почти родственную любовь. Да еще двадцатиминутная прогулка «на извозчике» надо сказать его взбодрила — зелень проклюнувшаяся на деревьях, гомон толпы на улицах, и яркое солнце… А из экипажа грязь и бедность не так заметны…

— Так, значит, отец здоров? — спросил он.

— Живехонек, здоровехонек, веселехонек!

— Даже веселехонек? — невольно осклабился он.

— А ты как думаешь? Ведь он у нас такой: «Завей горе веревочкой — запей горе водочкой!» Теперь получил от сестры моей деньги и так-то раскуражился. Фрак шелковый сшил себе, на извозчиках катается. Чудной ведь он. Накупит съестного цельную гору: икры, сардинок, белорыбицы, — все ботвинью ест. Редиски целый ворох принес, — а ты знаешь, почем теперь редиска-то? Бабы какие-то увиваются кругом него, всех он поит, всех кормит, песни с ними поет, мороженым угощает, мороженщика специально подрядил. Кларнет завел, дудит без толку, — умора. Как есть чудит! Деньгами бросает направо и налево. Прошлый раз, когда это, во вторник или в среду он в гимназию-то приплелся? — швейцар-то его вывел. Ха-ха-ха! Мне сам Павел рассказывал: швейцар вывел, а он ему за это целковый на чай! Ха-ха-ха! «Пусть, говорит, чувствует холуй, пусть казнится! Ха-ха-ха! Ох, умора! Я ему говорю: 'Отдай мне деньги на сохранение, — целее будут». А он: «Нет, говорит, не отдам… Это мне доход первый жизни не за что, а дар судеб!»

— Тетя — а правда вы с отцом… — неожиданно для себя осведомился попаданец…

И немедля получил хорошую пощечину.

— Щенок!!! — с трясущимися губами произнесла тетя.

И тут же:

— Прости, Сережа! Ох — прости! Право же не тебе бы леща дать, а папеньке твоему… Экий болтун!

«Воистину — язык мой — враг мой!»

Явилась Елена проигнорировала Сергея — не заметив — или сделав вид — покрасневшей щеки — зато внимательно изучив зачем — то руки и не удовлетворенная видом отправилась в уборную — мыть их.

Нырнув в свою комнату Сергей начал с того что проверил свой наличный капитал — как тут принято было говорить.

…Как водится у гимназистов и прочих несовершеннолетних и несамостоятельных детей небедных людей (дети бедных никакого капитала не имели — ну может чудом добытый пятак на леденцы) Суров хранил его в копилке — обливной майоликовой свинье грубовато раскрашенной. Правда с секретом — на пузе свинтуса была дырка закрываемая деревянной пробкой — так что разбивать изделие карачунских * гончаров-кустарей было не нужно. Из копилки он вытряс два рубля серебром и полтинник медью. И три серо-коричневатых бумажки — почти точно в оттенок памятных по детству советских рублевок. Один рубль выигран Суровым на пари в седьмом классе (черт — а на что было пари-то?)… Один рубль подарил на день рождения «Скворец», вложив в книгу Жюля Верна. И еще рубль был скоплен за счет мелких карманных денег… Итого пять рэ пятьдесят копеек полновесной царской валюты. Месячный заработок слуги — правда на хозяйских харчах… «Маловато будет!» — процитировал он мысленно старый мультик про прошлогодний снег. И в самом деле — маловато. Но начинать спасение мира ему придется именно с этой скромной суммой. Потом на свет Божий из ящика стола было извлечено старенькое небольшое портмоне с одним порванным отделением и вытертой мельхиоровой застежкой. Сергей наткнулся на него случайно — ревизуя барахло Сурова — и память тушки молчала — откуда оно. Зато оная память подсказала что этот аксессуар именуется сегодня «трифолд»* и считается достойным местного денди. Впрочем на всякий случай отложил — теперь вот пригодится. Монеты и купюры заняли свои места в нем.

Скоро обед — а пока поработаем.