— Отчего дедушка с ума сошел, мама? — спросил как-то Сережа Суров Лидию Северьяновну.

— Так ведь — тихо вздохнула Лидия Северьяновна— от жизни с ума сходят… От чего еще? — раздраженно подумала вслух она.

Перед смертью он определено тронулся — ходил по дому и вокруг со старым ружьем и чуть не пристрелил волостного старшину — пришедшего насчет каких-то межевых дел…

Суров — старший на кончину тестя отреагировал не без цинизма.

— Воистину — не так уж не прав был Сенека — «Magnum beneficium est naturae, quod necessae est mori»*, — произнес он когда заплаканная матушка отправилась в церковь заказывать поминальную службу.

Странный все-таки сон — и тревожный… Почти не отличимый от яви — такие сны Сергей очень редко видел, а Суров — почти никогда… Не посылает ли ему некая сила предупреждение — что планы его не так и хороши и надо поумерить прогрессорский пыл?

И откуда взялись все — таки стихи?

А еще — надо бы наладить контакт с дядей — генералом как-нибудь? Само собой военная карьера это не для него, но вообще знакомство может оказаться полезным…

*Герой вспоминает цитату персонажа В. Гафта из фильма «О бедном гусаре замолвите слово» (1980 г) «Служил честно. Пулям не кланялся. Начальству тоже. Поэтому в генералы не вышел. Зато сделал истинную карьеру для военного: в Крымскую кампанию пал в бою за Отечество…»

*Смерть можно считать большим благодеянием природы(лат.)

Вечер приближался… Скоро он зажжет керосиновая лампу чтобы шелестеть бумагой в отблесках уже привычного, чуть мерцающего пятилинейного пламени. Читать привычных — чтоб им! — классиков. Пасхальные дни наступят вот вот… Но экзамены неизбежны, а праздники — преходящи…

«Около этого времени народный трибун Октавий Сагитта, страстно влюбленный в Понцию, замужнюю женщину, склонил ее огромными подарками к преступной связи, потом убедил ее оставить мужа, обещав жениться на ней, и она дала слово. Она овдовела, но стала откладывать свадьбу, говоря, что не хочет противиться воле отца, и наконец совершенно отказалась от своего обещания, надеясь найти мужа богаче. Тщетно Октавий умолял ее, угрожая ей, говоря, что она погубила его доброе имя, разорила его, просил отнять у него лучше и жизнь, последнее его достояние. Видя, что просьбы его не действуют, он вымолил у нее одну только ночь, которая уменьшит его страдания и поможет терпеть лишения в будущем. Ночь назначена. Понция приказывает своей доверенной служанке охранять дверь в спальню. Октавий входит с отпущенником, скрыв кинжал под платьем. Свидание началось, как водится между ссорящимися любовниками, спором, мольбами, укоризнами, кончилось примирением, и остальная часть ночи посвящена наслаждению. Внезапно Октавий, в порыве бешеной страсти, поражает кинжалом Понцию, которая ничего подобного не ожидала, ранит прибежавшую на шум служанку и выбегает из спальни. На другой день узнали о преступлении; убийца был всем известен, потому что знали, что он провел ночь с Понцией. Но отпущенник взял это преступление на себя, говоря, что он отомстил за оскорбление патрона. Многие тронулись прекрасным подвигом, как служанка, оправившись от раны, открыла истину. Отец убитой потребовал убийцу к консулам, и когда он сложил с себя трибунство, его осудили по Корнелианскому закону…» Подстрочник кое как выходил… А вот подлинник…

«…Circa hoc Tempus, Tribunus Populi Octavii sagitta, in Amore Cum Ponzia, mulier nupta, magnis muneribus ei persuasit relationi criminali, deinde persuasit eam virum suum relinquere…»

Чертова латынь! Чертовы дикие римские нравы! Чертовы «Анналы»! Чертов Тацит! И кто-то же изучает это в подлинниках десятками томов, а потом терзает ими бедных гимназистов — получая по восемьдесят рублей, а то и сто в месяц — больше армейского капитана * или врача! И вспомнилось мимолетное мнение кого-то из приятелей Сурова — старшего, вышедшего в чины по министерству просвещения. Мол греческий и латынь юнцов заставляют долбить не для культуры и приобщения к мудрости веков, а ради того чтоб гимназисты тратили все силы на учебу — загруженные сверх меры и не увлекались разными теориями и учениями… («Чтоб зае… сь» — говоря армейским языком его времени). И все предложения о совершенствовании гимназического курса в пользу отечественной истории или русской словесности — о точных и естественных — богопротивных и «недворянских» — науках и речи не заходило, отвергались именно поэтому…

«Ну… ухмылка чуть тронула его губы — если так — то как очевидец могу вам сказать, господа, что ваша затея полностью провалилась — хе-хе!»

А тем временем из гостиной слышались бубен и дудочка — и детские голоса — Катя и сын Мардановых под руководством Людмилы Северьяновны и тетушки ставили там спектакль для друзей — детей знакомых — что-то про кошку и петушка.

Кошка — то есть Катя кромко мяукала и напевала

Мяу-мяу! Ночь спустилась.

Блещет первая звезда.

Петух (это Владимир — наверное то самый «Вовочка» сломавший игрушечный паровозик)

Ах, куда ты удалилась?

Кукареку! Куд-куда?..

Приходи ко мне на крышу

Посидеть со мной часок… — тянула с прононсом младшая.

Как я счастлив, что я слышу

Твой прелестный голосок! — подхватил Вовочка.

— Катенька, не забудь, ты должна мурлыкать, когда Мурка счастлива, — наставляла тетушка, как он вспомнил — на репетиции, поправляя Кате на голове смешные кошачьи ушки из бархата. — А когда встретишь Петушка, будь немного насторожена, но потом обязательно подружись.

Невольно улыбнувшись Катиным развлечениям он взялся за прессу.

— Ты прежде газет и в руки не брал! — как-то отметил Тузиков.

— Надо быть в курсе современности, — чуть невпопад ответил Сергей и приятель лишь пожал плечами.

Домашние и не заметили — или не придали значения…

Сейчас на его столе были купленные на двугривенный «Церковные ведомости», и казанская «Духовная беседа», а также «Волгарь»

Какой-то «прот. Здравомыслов»(псевдоним наверное) в «Беседе» сокрушался о темноте прихожан и незнании догматов.

«Нет увы 'веры» как личного, своего, как внутреннего убеждения… Тут и старое язычество, и византийские, чисто от греков, и национальные особенности, а Евангелия и небесных заветов Христовых — всего менее… Божию Матерь, считая по высокочтимым иконам, троили и четверили, называя «сестрами» «Матушку Владимирскую Божию Матерь», «Матушку Казанскую Божию Матерь», «Матушку Иверскую Божию Матерь».

Вдруг он подумал что, что случись эти опросы в его время в еще не вымершей русской деревне в глубинке, и тамошние старушки да и помоложе бабы и мужики пожалуй уставятся с недоумением:

«А как же? Разве же не три их? Точно же — три!».

«… Увы — наше народное сознание склоняется скорее куда — то к апокрифам и отчасти даже, если вспомним „Параскеву — Пятницу“, к небылицам, невероятностям и вымыслам…»

Он покачал головой — все это далеко от его понимания…

Ладно — а что нам сообщают «Церковные ведомости»?

«О нецеломудрии народном преосвященный Архангельский сообщает в отчете: обнаружено, что это зло все более увеличивается не только среди городского населения, но и среди сельского, издревле отличавшегося устойчивостью нравственных понятий, и притом с такой силой, что… дети вступают в незаконные соития с тринадцати лет».

Это признание можно было бы сделать в каком — нибудь ином документе с пометкой «конфиденциально» или «печатанию не подлежит» — а тут в солидной газете разглашается на всю Россию.

А вот жалуется митрополит Киевский:

«По сообщениям благочинных, в воскресенье и праздничные дни храмы Божий пустуют в то время, как базары переполнены народом, с нетерпением ожидающим окончания литургии. С окончанием ее отворяются двери винных лавок, куда и устремляется большинство торгующего люда».