Так вот как выглядят пространственные артефакты изнутри.

Я начал вытаскивать содержимое.

Три пилюли в нефритовой коробочке с надписью «Пилюли Очищения Крови». Техника создания чёрных хлыстов, записанная на сером свитке, которая пригодится, если я когда-нибудь решу стать культистом. Жетон Секты Чёрного Хлыста, именно его Виктор показывал на площади. Флакон с мутной жидкостью, эликсир, который он хлебнул перед нашей дракой. Горстка метательных кинжалов. И ещё один свиток, пепельно-серый, с печатью в виде восьмиконечной звезды.

Развернул. Договор о сотрудничестве между Виктором Винтерскай и Сектой Чёрного Хлыста. Условия не прописаны, только подписи и печати, чистый бланк для чего угодно.

Чудесно. Теперь у меня есть документальное подтверждение того, что мой дядя продал душу. Можно в рамочку повесить.

Остальное оказалось хламом: какие-то амулеты, запасные пуговицы, засохший огрызок чего-то съедобного. Виктор, видимо, использовал пространственный артефакт сектантов, как карман для всего подряд.

Я перестал вливать энергию, и пространство схлопнулось, а медальон снова стал просто камнем.

Ладно, теперь тело.

Подошёл к кровати и начал основательный обыск. Карманы халата оказались предательски пусты, внутренние вообще выгорели, так что и там ничего не нашлось. Но на пальце правой руки…

Перстень.

Массивный, с чёрным камнем в серебряной оправе, а на металле выгравирован герб: два скрещённых меча на фоне пламени. Хм…

Я помнил этот перстень, потому что на празднике плодоношения Городского древа Виктор использовал его, чтобы забрать персики. Значит, это ещё один пространственный артефакт, и возможно, полученные им драгоценные персики со звёздами таланта хранятся именно тут.

Стащил кольцо, хотя пришлось повозиться, поскольку палец уже закоченел. Повертел в руках. Тяжёлое, старое, с тем особым ощущением истории, которое бывает у вещей, переживших несколько поколений владельцев.

Влил энергию.

Ничего.

Ещё раз, сильнее, но камень даже не мигнул.

Чёрт, и как же мне открыть этот артефакт?

Я просидел там, наверное, около часа, пробуя безуспешно различные варианты, когда в дверь вдруг постучали.

— Войдите.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась тёмная голова.

— Ив?

Эмма. Выспавшаяся, с порозовевшими щеками и встрёпанными волосами. Рид протиснулся следом и немедленно запрыгнул на свободное кресло.

— А это ты? Проходи, как раз, возможно, твоя помощь понадобится, — я показал ей перстень. — Ты случайно не знаешь об этой штуке ничего?

Эмма вошла, приглядываясь к кольцу.

— Это папино кольцо, — она сказала это тихо, почти шёпотом. — Дядя забрал его после… после того, как всё случилось.

— Хм… Вот, значит, как. Это кольцо является пространственным артефактом, но я не знаю как его открыть.

— О, это очень легко. Папа же рассказывал нам, как это сделать, нужно просто…

— Легко, — фыркнула Эмма. — Пойдём, здесь камина нет.

Она спрыгнула с кресла, всё ещё сжимая перстень в кулачке, и решительно направилась к двери. Я переглянулся с Ридом. Кот лениво потянулся, всем своим видом показывая, что человеческие ритуалы его утомляют, но всё же спрыгнул на пол и потрусил следом.

Мы спустились в малую гостиную на первом этаже. Здесь, в отличие от спальни Виктора, пахло не благовониями и смертью, а старой пылью и остывшей золой. Огромный камин из дикого камня зиял чёрной пастью, в которой сиротливо лежали несколько поленьев.

Эмма подошла к очагу, чиркнула огнивом, которое нашлось на каминной полке, и подпалила растопку. Огонь занялся неохотно, облизывая сухую бересту, но через минуту весело затрещал.

— Ну вот, — сестра повернулась ко мне с видом заправского мага. — Папа говорил, что любой пространственный артефакт запоминает хозяина. Это как… как отпечаток грязного пальца на стекле. Пока не сотрёшь, внутрь не заглянешь.

— И ты предлагаешь его помыть?

— Нет, выжечь, — она размахнулась и швырнула перстень прямо в огонь.

— Эй! — я дёрнулся было, чтобы перехватить кольцо, но опоздал. Тяжёлый металл звякнул о решётку и скатился в угли. — Ты что творишь? Это же семейная реликвия, а не полено!

— Не бойся, — Эмма отряхнула ладошки. — Обычный огонь ему ничего не сделает, он только метку съест. Папа говорил, что духовный отпечаток — это сгусток энергии, и он боится чистого пламени. Мне самой пока силы не хватит его открыть, а твой фиолетовый огонь…

— Не будем с ним пока экспериментировать, тем более если камин нам в этом поможет.

Я присел на корточки перед пламенем.

И правда.

Над почерневшим серебром перстня воздух дрожал. Сначала это выглядело как марево над асфальтом в жару, но потом дрожание оформилось в тусклый, серый символ — переплетённые змеи, кусающие друг друга за хвосты. Метка Виктора. Она корчилась в языках пламени, шипела, словно капля воды на сковороде, но сдаваться не собиралась.

Процесс оказался долгим и утомительным. Нам пришлось просидеть у камина целый час, подкидывая поленья и наблюдая, как духовный отпечаток упрямо цепляется за металл, медленно истончаясь слой за слоем.

Лишь когда в камине прогорела целая охапка дров, серый дымок окончательно развеялся, втянувшись в дымоход.

— Готово! — Эмма победно улыбнулась, вытирая испарину со лба.

Я схватил каминные щипцы, выудил перстень из углей и бросил его на дубовый стол. Металл был раскалённым, от него шёл жар, но ждать, пока он остынет, терпения у нас не хватило.

— Ну-ка, дядя, посмотрим, что ты там нахомячил.

Влил каплю энергии. На этот раз барьера не было. Пространство артефакта распахнулось передо мной, как открытый настежь сейф.

И оно было огромным.

Если в медальоне Виктора помещался чемодан барахла, то здесь был целый склад.

Я перевернул кольцо над столом и тряхнул.

Сначала посыпались мелочи: тяжёлый кожаный гроссбух с медными уголками, небольшая, но увесистая бочка из тёмного дерева, какая-то странная чаша из матового стекла. А потом…

Потом на стол обрушился персиковый водопад.

Они Стучали, катились, подпрыгивали, заполняя собой всё свободное пространство, огромные, размером с кулак взрослого мужчины, розово-золотые плоды. Их было так много, что они образовали гору и стали скатываться даже на пол. Мгновенно комнату заполнил аромат такой густоты и сладости, что у меня свело челюсти.

Запах лета, солнца и концентрированной духовной силы.

— Ого… — выдохнула Эмма, и её глаза стали размером с эти самые персики.

Я вытряхнул последнее — небольшой бархатный мешочек, который глухо звякнул. Развязал шнурок. Внутри, переливаясь перламутром, лежали жемчужины. Девять штук. Каждая размером с хороший кулак, массивная и холодная. И в глубине каждой, как муха в янтаре, сияли крошечные звёздочки — целые россыпи.

Но сейчас даже звёзды померкли перед фруктовым великолепием.

Я пересчитал высыпавшиеся плоды автоматически, профессиональным взглядом повара, оценивающего поставку. Шестьдесят пять Сниперсов, которые не стали рыбками, а остались вкусными фруктами.

— Это же… — Эмма протянула руку и коснулась бархатистой кожицы ближайшего плода. — Те самые? С праздника?

— Ага. Дядя Виктор, оказывается, был запасливым бурундуком. Всё в дом, всё в семью. То есть, в себя.

Я взял один персик. Он был тяжёлым, налитым соком, и его кожица чуть пружинила под пальцами.

— Рид! — позвал я. — Иди сюда, у нас пир.

Кот запрыгнул на стол, брезгливо перешагивая через раскатившиеся фрукты. Он подошёл к горе, понюхал вершину, и его усы дёрнулись в выражении искреннего недоумения.

В мою голову прилетел чёткий, красочный образ: огромный, сочный кусок мяса, с которого капает кровь, а рядом — перечёркнутый жирным крестом персик, словно бы говорящий: «Серьёзно? Ты предлагаешь мне… вот это? Мне, который каждый день охотится на оленей?».

Он фыркнул, развернулся к нам хвостом и ушёл на спинку высокого кресла, откуда принялся наблюдать за нами с видом кота, который окончательно разочаровался в кулинарных вкусах своих людей.