Обед появился через двадцать минут: густая похлёбка из корнеплодов, тушёная курица с какими-то травами, свежий хлеб и кувшин молока. Герта расставила тарелки, бросая на Эмму взгляды, от которых у неё снова краснели глаза, и быстро удалилась.

Эмма ела жадно, обеими руками, макая хлеб в похлёбку и запивая молоком. Её щёки порозовели, и это было, пожалуй, самое приятное зрелище за весь день. Если не считать сломанного носа Виктора, но то удовольствие другого сорта.

Я попробовал похлёбку. Нормально. Соль, перец, базовый набор. Курица чуть пережарена, в бульоне не хватает кислоты, и ложка лимонного сока или даже уксуса вытянула бы его на другой уровень. Но это мелочи. Я не в ресторане, а Герта не Густо.

Рид получил целую курицу лично для себя и сожрал её за мгновение ока, включая кости. После чего требовательно уставился на меня.

Нет, дружище. Потом.

— Ив, — Эмма проглотила кусок хлеба и посмотрела на меня серьёзными глазами. — А это правда? Ну, то, что дядя говорил. Про родословную?

Я замер с ложкой у рта.

— Что именно?

— Что у тебя она тоже есть. Огненная. У меня огонь оранжевый, а у тебя был фиолетовый. Почему они разные?

— Хороший вопрос, — я покосился на её запястье. Браслет. Пять камней, пять оранжевых огоньков. Штука алхимика Гортана, которой он замерял пробуждение родословной. — Давай проверим, дай-ка руку.

Эмма протянула. Я аккуратно расстегнул серебряную застёжку и снял браслет. Камни погасли, едва покинув её кожу.

Я надел браслет себе на запястье. Серебро было тёплым и чуть великоватым для тонкой руки Эммы, но на моей сидело плотно.

Первый камень мигнул и загорелся ровным, тусклым красноватым светом.

Мы ждали.

Второй камень остался тёмным. Третий, четвёртый, пятый все были темны.

— Один? — разочарованно протянула Эмма.

Я хмыкнул и снял побрякушку. У Эммы все пять, а у меня один. Разница в целый год алхимической стимуляции и стресса, которым Виктор целенаправленно разгонял её родословную.

— Это значит, что моя родословная только проснулась.

— Но как же… — она нахмурилась. — Ты же победил дядю! И огонь у тебя был! Хоть и мелкий, но сильный такой.

Отвечать я ей ничего не стал, лишь улыбнулся. Потому что и сам не знал, что у меня по-настоящему с родословной. Фиолетовый огонь не принадлежал к ней, это была другая сила, доставшаяся от Броулстара, а вот пламя крови Винтерскаев я по-настоящему ещё не видел.

Знаю только, что родословная помогает моему телу не сгореть от хранящейся внутри меня силы фиолетовой бездны.

Эмма зевнула широко, до слёз, прикрыв рот ладошкой. Потом зевнула ещё раз, уже не прикрывая. Её глаза предательски слипались.

— Пойдём, — я поднялся и подхватил её. — Где твоя комната?

— Второй этаж… — она ткнула пальцем куда-то вверх. — Направо… третья дверь…

Я поднялся по лестнице. Второй этаж, направо, коридор с тёмными дубовыми дверьми. Первая была распахнута, и за ней виднелся кабинет с массивным столом, книжными полками и канделябрами. Вторая была заперта. Третья…

Я толкнул дверь и замер.

Комнатка была размером с кладовку. Серьёзно, размером с кладовку. Узкая кровать у стены, тонкое одеяло, подушка, маленький столик и стул. На стенах висели детские рисунки, приколотые булавками. На столе лежала стопка неотправленных писем, перевязанных синей лентой.

То, что в первый раз показалось нормальным, сейчас резало по глазам. Ну как это возможно? В поместье, где гостиная одна занимала метров сорок, ребёнку отвели маленькую комнату едва метров десять.

И здесь очень сильно чувствовался запах одиночества.

Я уложил Эмму на кровать. Она свернулась, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Рид запрыгнул к ней в ноги и свернулся клубком, укладывая голову на её щиколотки.

Постоял. Посмотрел на рисунки.

Мама и папа. Нарисованные цветными мелками, неровными линиями, старательно и по-детски наивно. Лица круглые, улыбки огромные, а вокруг них жёлтое солнце, зелёная трава и красный дом с трубой, из которой идёт дым.

Рядом висел ещё один рисунок. Мальчик с чёрными волосами, тонкий, как палочка. Рядом надпись кривыми буквами: «Братик».

Горло сжалось.

Я вышел и тихо закрыл дверь.

Альфред ждал у лестницы, сложив руки за спиной. Он, видимо, заметил что-то на моём лице, потому что промолчал и не стал задавать вопросов.

— Альфред, покажи мне дом, — я спустился по ступеням. — Весь. Каждую комнату.

— Разумеется, молодой господин.

Поместье оказалось больше, чем выглядело снаружи. Первый этаж: холл, гостиная с расписным потолком, столовая на двенадцать персон, кухня, кладовые, комната прислуги, прачечная и что-то вроде оружейной, в которой обнаружились три пустых стойки и следы от снятых со стен трофеев. Дядя, видимо, вывез всё ценное из общих помещений в свои личные комнаты.

Второй этаж: кабинет Виктора, его запертая спальня, где сейчас лежало тело, две гостевые комнаты, каморка Эммы и хозяйское крыло в восточной части с тремя комнатами, отдельным входом, балконом и видом на реку.

Хозяйское крыло. Крыло, которое по праву принадлежало главе семьи. То есть моему отцу, а теперь мне.

— Эта часть… — Альфред помедлил. — Господин Виктор занял её сразу после приезда и запретил нам входить без вызова.

— Понял. Что с остальными комнатами наверху? Гостевые свободны?

— Обе пустуют.

— Тогда так. Бо́льшую гостевую подготовить для Эммы. Новая постель, чистое бельё, всё что нужно ребёнку. Окна должны выходить на солнечную сторону. Какая из двух подходит?

— Восточная, молодой господин. Из неё вид на яблоневый сад и реку.

— Отлично. Вторую гостевую под мою временную спальню. Перенести вещи Эммы из… — я чуть не сказал «из чулана», — … из её старой комнаты, рисунки аккуратно, не помять.

Альфред кивал, запоминая.

— Двор. Этих жутких собак-монстров, если они ещё где-то здесь, убрать. Пусть сектанты сами ими занимаются, это их зверьё. Мне не нужно, чтобы Эмма просыпалась от рычания тварей размером с медведя за окном.

— Собаки содержатся в загоне за конюшней, — Альфред чуть усмехнулся. — Я… признаться, тоже буду рад от них избавиться.

— Вот и отлично.

Я направился к дверям, за которыми лежало моё наследство и, вероятно, куча скелетов в шкафу. В прямом и переносном смысле.

Надо было разобраться, чем именно владел Виктор. И главное найти, где он прятал свои секреты. Толкнул дверь и вошёл внутрь.

Спальня Виктора встретила меня запахом дорогих благовоний и дешёвой смерти.

Комната была именно такой, какой я её себе представлял. Золото на всём, на чём можно закрепить позолоту, мебель из дерева, которое наверняка имело какое-нибудь претенциозное название вроде «императорского эбена», и натуральный камень там, где обычные люди обходятся просто краской или штукатуркой. Кровать размером с небольшой плот возвышалась в центре, и на ней лежал мой покойный дядюшка.

Выглядел он паршиво. Хотя, справедливости ради, он и при жизни не блистал.

Я обошёл комнату по периметру. В шкафу обнаружилась одежда, шёлк и бархат, но ничего интересного. В комоде лежало бельё, носки и какие-то мешочки с травами, от которых несло чем-то приторным. На прикроватной тумбе стояли свечи, валялась книга с загнутыми страницами и пустой флакон из-под чего-то явно алхимического.

Ни бумаг, ни документов, ни тайников за картинами. Либо Виктор был параноиком, либо… нет, он точно был параноиком. Вопрос в том, где он прятал всё важное.

Я опустился в кресло напротив кровати и уставился на труп.

Ладно, дядя, давай подумаем.

На дуэли он постоянно тянулся к медальону. Кинжалы доставал оттуда, флакон с дрянью тоже. Красный камень на груди служил ему чем-то вроде карманного хранилища.

Я достал медальон и повертел в пальцах. Тяжёлый, тёплый на ощупь, а камень в центре был тёмно-красным, почти бордовым, и внутри него что-то неуловимо мерцало.

А что, если…

Влил каплю духовной энергии, и камень отозвался. Внутри него что-то сдвинулось, развернулось, и вдруг перед моим внутренним взором открылось пространство. Небольшое, с чемодан размером, но набитое до предела.