Когда струги причалили к албазинскому берегу, Василий Васильевич Голицын уже ждал их, сидя в легком походном кресле, которое слуги вынесли на высокий яр. Рядом стоял мрачный, но довольный Бейтон.

Горнов, спрыгнув с коня, подошел к князю. Его кафтан был забрызган грязью, но глаза горели лихорадочным блеском.

— Исполнено, боярин! — гаркнул он, срывая шапку. — Пятьдесят два языка взяли! Из них трое — явно не крестьяне, в шелках, при оружии были, да не успели выхватить. Офицеры, знать. А уж сколько их там на стенах полегло…

— Потерь нет? — сухо спросил Голицын, перебирая четки.

— Двое коней подбиты шальными стрелами, да у сотника ухо оцарапало. И всё. Они ж, Василий Васильевич, как слепые котята тыкались. Мы их бьем, а они только руками машут.

Голицын кивнул и поднялся. Он подошел к группе пленных, сбившихся в кучу под охраной преображенцев. Те смотрели на богатого русского вельможу с ужасом, ожидая немедленной казни.

— Кто здесь старший? — спросил князь через толмача.

Вперед вытолкнули невысокого, коренастого маньчжура. Его халат был порван, коса растрепана, но держался он с достоинством.

— Я, — ответил он, глядя Голицыну в глаза. — Я сотник знаменных войск. Ты можешь убить меня, лоча, но император отомстит. Его армия бесчисленна, как песок в Хуанхэ.

Голицын усмехнулся. Ему понравилась дерзость этого человека.

— Песок — это хорошо. Песком мы стены крепим, — спокойно ответил князь. — Убивать я тебя не стану. Напротив, я дам тебе коня, дам еды и отпущу обратно в Айгунь.

Маньчжур удивленно моргнул. Толмач перевел, и по толпе пленных пронесся шепоток.

— Ты пойдешь к своему воеводе Лантаню, — продолжил Голицын, повысив голос, чтобы слышали все. — И передашь ему мои слова. Скажи так: «Русский великий визирь Василий пришел. Он не хочет крови. Он хочет торговать и жить в мире. Но если Цинская империя хочет войны…» — Голицын сделал паузу и кивнул на своих стрелков с винтовками. — … то пусть Лантань знает, что у русского царя руки стали очень длинными. Мы достанем вас везде. Даже в Пекине.

Он махнул рукой, и преображенцы расступились.

— Ступай. И передай, что остальных пленных мы вернем. За выкуп. Пусть присылают послов. Мы будем говорить, как равные с равными, а не как разбойники с судьями.

Когда отпущенный маньчжур, не веря своему счастью, поскакал к переправе, Бейтон подошел к Голицыну.

— Не слишком ли мягко, князь? — спросил он тихо. — Может, стоило показать им силу до конца? Спалить этот Айгунь?

— Силу мы показали, Афанасий, — ответил Голицын, глядя вслед всаднику. — Мы показали, что можем их убивать безнаказанно. А милосердие… Милосердие пугает врага больше, чем жестокость. Жестокости они ждут, она им понятна. А вот великодушие победителя заставляет их думать, что мы настолько сильны, что можем позволить себе не убивать. Это сеет сомнение. А сомнение — лучший яд для армии.

— К тому же, — добавил князь уже деловым тоном, поворачиваясь к стройке, — нам сейчас не до походов. Стены сами себя не поднимут.

Работа закипела с новой силой. Пленных китайцев и дауров не стали морить голодом в ямах. Их, накормив кашей (от которой они поначалу отказывались, боясь отравы), приставили к земляным работам. Это тоже было частью плана Голицына: пусть видят, как растет русская твердыня. Пусть видят, сколько железа, камня и леса идет в дело. Когда их выкупят, они расскажут своим командирам не о кучке оборванных казаков, а о неприступном бастионе, который строят тысячи сытых и вооруженных до зубов людей.

Дни сливались в недели. Вокруг Албазина, по хитроумному плану инженеров, привезенных Голицыным, вырастали два форта-спутника. Они располагались на господствующих высотах, образуя с основной крепостью треугольник, внутри которого простреливался каждый метр земли. Это была «звездная» схема, подсмотренная князем в европейских трактатах, но адаптированная под сибирские реалии — дерево и земля вместо камня.

И вот, спустя две недели, дозорные на стенах затрубили в рога. Со стороны Айгуня по реке шла лодка под белым флагом.

— Едут, — удовлетворенно сказал Толбузин, откладывая подзорную трубу. — Не войско, послы едут.

Голицын, проверявший в это время установку новой батареи мортир, отряхнул перчатки от земли и улыбнулся.

— Ну что ж. Зовите писарей, готовьте парчу и лучшие кафтаны. Будем принимать гостей. И помните: мы здесь хозяева. Не просители, не беглецы. Хозяева.

Он окинул взглядом долину Амура, где уже зеленели новые, расширенные втрое пашни, и где дымили трубы трех крепостей.

— А если не поймут… — он похлопал по холодному боку мортиры. — … тогда заговорят пушки. Но что-то мне подсказывает, Афанасий, что сегодня мы будем пить чай, а не кровь.

При всей своей показной воинственности и демонстрации силы, Василий Васильевич всё же предпочитал, чтобы пушки молчали. Худой мир лучше доброй ссоры, особенно здесь, на краю света. Его истинной целью было не сожжение китайских городов, а решение вопроса раз и навсегда: Амур должен стать русской рекой. Полностью. От истоков до устья.

Пока лодка с послами под белым флагом медленно приближалась к причалу, князь прокручивал в голове условия, которые он выдвинет маньчжурам. Они будут жесткими. Китайцам придется не просто признать право России на эти земли, но и срыть все свои укрепления на сто верст к югу от реки. Буферная зона.

На что он рассчитывал? На страх? Да. Но еще и на расчет. Голицын знал то, чего не знали многие в Москве: Цинская империя, при всем своем величии, стояла на глиняных ногах. Маньчжуры — завоеватели, чужаки для коренного населения Китая. Их власть еще не абсолютна, многие помнят времена Мин и ненавидят «северных варваров». А на западе поднимает голову страшный враг — Джунгарское ханство. Свирепые ойраты, которые угрожают самому существованию династии Цин.

Именно этот козырь Голицын собирался выложить на стол.

Конечно. Завершаю эту сцену, соединяя дипломатические планы Голицына, его стратегическое видение Тихого океана и рефлексию об измененной истории.

…Лодка ткнулась носом в песок. Послы — двое маньчжуров в богатых шелках и один переводчик-даур — с опаской ступили на берег, где их уже ждал караул преображенцев.

Глядя на них с яра, Василий Васильевич размышлял. При всей своей показной воинственности, при всем грохоте пушек и дыме пожарищ, он предпочитал решить дело миром. Худой мир лучше доброй ссоры, особенно здесь, на краю ойкумены. Его целью было не сожжение китайских городов ради забавы, а установление твердой границы.

Амур должен стать полностью русским. От истоков до самого устья. И чтобы ни одной китайской крепости, ни одного острожка на сто верст к югу от реки. Буферная зона. Дикое поле, где только ветер гуляет.

На что он рассчитывал? На страх перед «новым оружием»? Безусловно. Но был у князя в рукаве и другой козырь, куда более весомый, чем картечь. Геополитика.

Голицын знал то, о чем в Пекине шептались лишь самые осведомленные сановники: власть династии Цин, при всем её внешнем блеске, стояла на глиняных ногах. Маньчжуры были завоевателями, чужаками для коренного ханьского населения. Многие еще помнили времена Мин и ненавидели «северных варваров». А на западе поднимало голову страшное Джунгарское ханство. Свирепые ойраты, чья конница могла поспорить с маньчжурской, угрожали самому существованию империи.

Именно это Голицын собирался выложить на стол переговоров.

— Мы можем стать вашими врагами, — мысленно репетировал он речь. — И тогда мы ударим с севера, пока джунгары жмут с запада. Или же… мы можем стать союзниками. Россия даст вам оружие. Мы дадим наемников — «охуих людей», как вы их зовете, лихих рубак, которым все равно кого бить, лишь бы платили. Мы поможем вам усмирить степь. Но цена этому — Амур. Весь Амур.

Если китайцы ухватятся за это предложение — а они ухватятся, ибо прагматичны до мозга костей, — то руки у Голицына будут развязаны.