Помню, что пришлось их поправлять, когда соединял разные запчасти. Видимо поэтому они и остались здесь, в условной реальности.

И снова воспоминания об испытании истончались, уплывали. Это было лучшим показателем того, что я справился на самом деле. И снова не было никаких фанфар или появления иллюзии прадеда.

Только прохлада, спокойствие и последний постамент с голубым шарфом, сложенным в виде птички.

— Что же ты там выдумал? — спросил я, разглядывая постамент.

Разумеется, мне никто не ответил.

В этом испытании мне до всего приходится допирать самому. С другой, всё как в реальной жизни, так что за реализм девять из десяти. При всём при этом мне не хватает информации, чтобы хотя бы предположить, что меня ждёт в третьем и последнем испытании.

Шарф с одной стороны — это тепло, уют, защита. Комфорт и приятные воспоминания. С другой — шарфом ни раз в истории душили, убивали, на нём вешались, сбегая от проблем или подчиняясь своему страху.

Голубой цвет? Обычно этот цвет обозначает рождение мальчика, но изящный голубой шарф может быть и женским аксессуаром. Может означать холод и лёд, а может — чистое небо, чистые помыслы и свободу.

Не говоря уже о птичке: назвать конкретный вид я не брался, но птица также означает свободу, небо, красоту, лёгкость, возвышенность. Либо падальщика, плохую весть, знак судьбы и прочую жесть.

Вот и зная всё это, но не зная контекста семьи Шторм, как мне проходить испытание?

Я сел перед постаментом и, разглядывая его, начал медитировать, чтобы привести свои чувства и мысли в порядок. Понял, что устал, что два испытания, походившие на бесконечный бой, вымотали меня до предела.

Забавно, что демон призывал меня спешить, не терять время. Замедлившись, я начал восстанавливаться. На краю сознания тикал внутренний таймер, напоминающий, что меня ждут и нельзя задерживаться слишком долго… но при этом нельзя было суетиться и бежать слишком быстро, иначе я могу погибнуть.

Два испытания из трёх показали уже, что это не выдумка, а вполне реальный риск.

Спустя минут пятнадцать, когда дыхание полностью выровнялось и мысли стали течь спокойнее, я понял, что ответов от тела, памяти почившего Сергея мне не дождаться. Видимо потому, что здесь, в этой иллюзии нет тела, а есть только мои дух и душа. И это испытание именно для меня.

Я снова изучил птичку из шарфа, прищурился, используя Взгляд артефактора. Ткань и ткань, без Дара. Красивая, плотная, дорогая. Отличный подарок мог бы быть.

Сердце ухнуло и провалилось куда-то в живот, судорожно начав стучать в кишки, растряхивая и разбалтывая внутренности.

А всё потому, что я вспомнил этот шарф. Вспомнил тот год и тот день, когда он появился в моей… в нашей жизни.

Это испытание в Оке Шторма было действительно строго для меня. Ни прадед, ни кто другой не мог знать о моих воспоминаниях. Предполагать, что среди наследников семьи Шторм окажется бог из другого мира. Но несмотря на это я вижу этот голубой шарф перед собой, в этом мире.

— Что же это такое? Как вы, людишки, умудрились создать подобное? Это технология демонов и их иллюзий? Или причина в чём-то другом?

Как мне сейчас хотелось вызвать голограмму Шторма, раскусить её, выудить какую-то информацию. Но древний дед, как и его отпечаток сознания в амулете рода, не подавали признаков жизни. Затаились и ждали, когда Сергей Шторм или тот, кто скрывается в его теле, сделает этот шаг.

И теперь я почувствовал страх и… желание. Огромное желание коснуться постамента, взять в руки шарфик и зайти внутрь этой иллюзии. Увидеть то, что я считал потерянным навсегда.

Руки тряслись от ужаса и возбуждения, когда я поднял их перед собой. Сжал в кулаки, сделал глубокий вдох и выдох. И ещё раз. И ещё!

Начал успокаиваться. Сосредоточился. Сердце продолжало колотиться в рёбра, но по крайней мере голова стала соображать чётче. Это испытание, которое нужно пройти. Иначе пострадаю я сам, и те, кто остался в реальности.

Нельзя останавливаться на полпути. И голову терять тоже нельзя. Соберись и действуй, Шторм.

Я сделал последний шаг к постаменту, замер на мгновение, изучая шарф, замечая давно забытые детали. Вот потёртость от долгой носки, а вот — пятно, которая так и не смогли вывести. Варенье оказалось очень цепким. Вот там, где «шея» птички, должна торчать нитка, которую мне запретили обрезать, а у «хвоста» — бирка, на которой должно быть написано имя.

Коснувшись мягкой кашемировой ткани, я на мгновение моргнул, смахивая накатившие слёзы. Воспоминания захлестнули меня, обняли тёплым пледом, лаская душу. Вокруг стало светлее, исчез серо-синий свет, сменившись тёплым оранжевым оттенком, которые бывает после обеда тёплый бабьим летом.

Я накрутил шарф на кулак, погладил второй рукой его поверхность, и только после этого понял, что передо мной низкий деревянный журнальный столик, а вместо каменного пола — крепкие деревянные доски, покрытые толстым слоем тёмного лака. Когда-то давно я сам покрывал стелил пол, покрывая каждый сантиметр дорогущим лаком.

— Дорогой, посмотри, кто у меня тут, — раздался за спиной нежный и очень знакомый голос. Голос, который я перестал слышать задолго до того, как мы расстались.

Я резко обернулся, продолжая сжимать шарф, под довольный женских смех, и увидел их: красивую статную женщину с яркими огненными волосами, которые казались настоящим огнём в свете послеобеденного солнца; и маленький комочек на её руках, который сейчас мирно посапывал, причмокивая соской-пустышкой.

Мои жена и дочь из прошлой жизни. Те, из-за кого я умер и оказался в другом мире.

Жена и дочь. Две женщины из моей прошлой жизни, которые изменили меня. И благодаря которым умер.

Я выпучил глаза, пытаясь понять, как я здесь оказался и что происходит. Неужели эта иллюзия настолько глубокая, что работает с памятью не только тела, но и духа с душой?

Я предполагал, но видеть это своими глазами было всё равно очень и очень странно.

А ещё я чувствовал себя… другим. Не Сергеем Штормом. А собой прошлым.

Оглядев себя, убедился, что нахожусь в своём прошлом теле и мне примерно пятьдесят лет или даже чуть больше. Моя жена засмеялась, увидев, как я потеряно оглядываюсь.

— Всё ищешь, из какого артефакта она появилась? — в этом дерзком, но таком приятном голосе звенела сама жизнь. Жена подошла ближе и жарко шепнула мне на ухо: — Из самого совершенного на свете: из меня.

После чего слегка толкнула плечом и пошла дальше, в спальню. Пришло время кормления.

Несмотря на то, что моя супруга, как и я, была богом, она старалась испытать все прелести материнства. Она говорила, ещё в те времена, когда мы много разговаривали:

— Бессмертие лишает нас в первую очередь обыденных, простых вещей. Радости от мелочей, таких как улыбка любимого, ворчание дочери, запах земли после дождя. Даже если мне будет больно, тяжело… Что эти три, пять, да даже двадцать лет против бесконечности? А помнить об этом я буду всегда! — и трясла своими огненными волосами.

Дверь в спальню осталась приоткрытой, поэтому я медленно зашёл, остановившись на пороге. Малышка сонно моргала, но с удовольствием ела маму. Жена же кривилась: ей процесс действительно давался с болью и ничего с этим поделать было нельзя.

Но как бы ей ни было больно, она и спустя месяцы продолжала кормить дочь, разрабатывая себе грудь, сдерживая данное себе и небесам слово: проживать эти краткие мгновения, чтобы затем помнить о них всегда, бесконечно.

Моё сердце наполнила нежность, и я подошёл к своим девочкам, обнял их. Затем, когда дочь поела и начала снова закрывать глазки, укутал её в шарфик, словно обвязав бантиком.

— Птичка ты наша, — произнёс я, поглаживая её по волосикам.

— Наша, — эхом ответила жена, покачивая комочек на руках.

Так мы и сидели весь вечер, наблюдая за дочкой и любуюсь друг другом.

Это мягкое, нежное и чуть болезненное время пролетело незаметно: вжух, и вот уже дочь уверенно ходит, играет в игрушки и издевается — пока по-доброму — над людьми.