Подлинное положение населения было далеко от подобной идиллии – страна переживала глубокий социальный кризис. В правление просвещённой императрицы крепостное право в своём развитии достигло апогея. Такое в истории случается нередко: личные взгляды монарха не совпадают со взглядами социальных сил, от которых зависит судьба трона. Политика Екатерины II была направлена на превращение барина в распорядителя крестьянской судьбы.

Ещё Уложение 1649 г. запрещало крестьянам жаловаться на помещика. Жалоба на помещика квалифицировалась как «извет», т. е. ложный донос, каравшийся наказанием плетьми и ссылкой в Сибирь. Только в течение пяти лет (1767 – 1772) в Тобольскую и Енисейскую провинции помещики отправили в ссылку 20 515 крестьян.

В этих мерах правительства видна социально-экономическая подоплёка. Дело в том, что на протяжении царствования Екатерины II интенсивно росли повинности крестьян в пользу помещика: если в 1760-е гг. денежный оброк составлял 2 руб. с души мужского пола, то в 1770-е гг. он поднялся до 3 руб., в 1780-е гг. – до 4 руб., а в 1790-е гг. – до 5 руб., т. е. за 40 лет увеличился в 2,5 раза. Барщина возросла в меньших размерах, достигнув своего предела – четырёх-пяти дней в неделю. Чтобы принудить крестьянина безропотно нести бремя оброка и барщины, необходимо было расширить права помещика на личность крестьянина, плоды его труда и предоставить барину обширные карательные функции.

Самой безнравственной практикой, получившей широкое распространение при Екатерине, было превращение крепостного крестьянина в товар, подобно рабу, продававшемуся на невольничьих рынках. Газеты того времени пестрели объявлениями о продаже крестьян семьями и в одиночку.

Императрица обладала достаточной мерой прозорливости, чтобы почувствовать социальную напряжённость. Генерал-прокурору А. А. Вяземскому она писала: «Положение помещичьих крестьян таково критическое, что окроме тишиной и человеколюбивыми учреждениями ничем избегнуть не можно… И так прошу быть весьма осторожну в подобных случаях, дабы не ускорить и без того грозящую беду». Но «грозящая беда» уже стояла на пороге.

Восстание яицких казаков. Уже в 50-е гг. XVIII в. в неоднородном по имущественному положению казачестве обнаружилось два лагеря: меньшая, наиболее обеспеченная его часть составила так называемую послушную сторону во главе с атаманом, из которой рекрутировались кандидаты на выборные должности, предоставлявшие им немалые выгоды.

Рядовые казаки составляли войсковую сторону. Она посылала в столицу множество делегаций с жалобами на атамана и Войсковую канцелярию, на Военную коллегию, то и дело покушавшуюся на казачье своеволие. В Яицкий городок, столицу казачества, одна за другой приезжали комиссии, разбиравшие жалобы войсковой стороны, но комиссии, как правило, подкупленные, выносили вердикты, угодные атаманам и старшинам и ущемлявшие интересы основной массы казачества.

В конце декабря 1771 г. в Яицкий городок прибыл руководитель очередной комиссии генерал Таубенберг. Этот суровый и непреклонный солдафон вызвал возмущение казаков. 13 января 1772 г. он велел расстрелять их из пушек. Казаки быстро смяли команду регулярных войск, овладели пушками и повернули их против команды. Таубенберг, атаман Тамбовцев и ненавистные старшины были убиты, а дворы их разграблены.

Получив известие о событиях в Яицком городке, в столице решили отправить генерал-майора Фреймана, повелев ему ликвидировать все казачьи вольности.

Комиссия, расследовавшая эти события, вынесла суровый приговор – 94 человека приговорили к смерти путём четвертования, повешения и отсечения головы. Военная коллегия смягчила приговор: всем была сохранена жизнь, казни заменили ссылкой в Сибирь и наказанием плетьми.

Первый этап крестьянской войны. Таким образом, обстановка на Яике перед появлением там Емельяна Ивановича Пугачёва была достаточно напряжённой. Решение Пугачёва объявить себя царём Петром Фёдоровичем нашло горячую поддержку у яицких казаков.

Е. И. Пугачёв

17 сентября 1773 г. был зачитан манифест, и отряд в 80 казаков во главе с Пугачёвым двинулся с хутора Толкачёвых к Яицкому городку.

Ближайшим соратникам Пугачёва было не столь важно, подлинный ли это царь или самозванец. Важно, что в манифесте, провозглашён ном перед походом, казаки награждались рекой с вершин до устья, сенокосными угодьями, свинцом и порохом, денежным и хлебным жалованьем, т. е. тем, что ими полностью или частично было утрачено. Таким образом, имя Петра III стало символом борьбы, знаменем, вокруг которого готово было сплотиться яицкое казачество.

Начальный этап войны можно назвать триумфальным шествием повстанцев: гарнизоны крепостей, укомплектованные преимущественно яицкими казаками, встречали Пугачёва хлебом-солью и вливались в его ряды. 5 октября 1773 г. Пугачёв подошёл к губернскому городу Оренбургу и после безуспешной попытки овладеть им штурмом начал осаду.

Правительство послало к осаждённому городу отряд регулярных войск под командованием генерал-майора Кара. Генерал не удержался от хвастливо-самонадеянного заявления императрице. С дороги он писал ей: «Опасаюсь только, что сии разбойники, сведав о приближении команд, не обратились бы в бегство». На поверку оказалось, что с поля боя бежали не «разбойники», а позорно уносил ноги сам генерал. Он появился в Казани, чем вызвал панику среди дворян и чиновников. Напротив, успех Пугачёва способствовал росту его популярности и притоку в его ряды новых повстанцев, среди которых было немало башкир во главе с Салаватом Юлаевым. Армия Пугачёва под Оренбургом насчитывала уже до 20 тыс. человек.

Во время пребывания Пугачёва в Берде (населённом пункте под Оренбургом, который он избрал своей резиденцией) была учреждена Военная коллегия —орган, заимствованный из структуры правительственного аппарата, но обладавший безбрежной компетенцией и скорее напоминавший Сенат. Коллегия занималась комплектованием полков и снабжением войска продовольствием, фуражом, снаряжением и вооружением. Правда, даже в месяцы своей наибольшей активности Военная коллегия не могла преодолеть стихийность движения, её власть нередко была эфемерной.

Для движения Пугачёва вообще характерно заимствование атрибутики власти, действовавшей в столице империи. Известен был, например, президент Военной коллегии граф Захар Чернышёв. «Графом Чернышёвым» Пугачёв сделал своего соратника Зарубина-Чику. Накануне последнего своего сражения с правительственными войсками он раздал щедрые пожалования видным сподвижникам: Овчинникова возвёл в звание генерал-фельдмаршала, Перфильева – генерал-аншефа, Чумакова – генерал-фельдцейхмейстера и т. д. При дворе второй супруги самозванца учреждались должности, существовавшие у императриц, – фрейлины; у самого «Петра Фёдоровича» для личной охраны появилось подобие гвардии.

Копирование учреждений, чинов и придворного этикета – свидетельство того, что крестьянская стихия не могла изобрести ничего нового, речь могла идти только о замене лиц в старой системе.

Манифесты императрицы и Пугачёва. Екатерина некоторое время пыталась утаить события, происходившие на Яике, считая их заурядным явлением, с которым легко справится батальон солдат регулярной армии. Но успехи Пугачёва и слухи об этих успехах вынудили Екатерину публично признать существование движения. Только 16 октября она обнародовала манифест, извещавший часть населения, жившего на территории, охваченной восстанием, о бурных событиях на Яике.

Манифест Екатерины не вызвал отклика, на который она рассчитывала. Манифесты Пугачёва, напротив, оказали огромное влияние на распространение восстания и приток трудового населения в ряды восставших. Это явление легко объяснить, сопоставив содержание манифеста императрицы от 16 октября с манифестом Пугачёва от 1 декабря 1773 г.