Внутри было тепло и тихо, но эта тишина отличалась от той, к которой он привык. Это была не рабочая тишина ночной смены, а уютная, домашняя атмосфера, в которую он ворвался непрошеным гостем. Вместо привычного бормотания радио Жека услышал смех. Тихий, легкий, искренний смех Лены — звук настолько редкий, что Жека на секунду замер, не решаясь переступить порог приемной.

Он прошел к дверному проему ординаторской и остановился в тени, невидимый и лишний.

Лена была не одна. Рядом с ней, у того самого стола, где Жека обычно ковырялся в проводке, стоял мужчина. Он был высоким, статным, в безупречно белом медицинском халате, наброшенном поверх свитера крупной вязки — такого уютного, какой Жека никогда бы не позволил себе купить из страха испачкать мазутом. Его светлые волосы были аккуратно собраны в хвост, а лицо выражало спокойную, уверенную доброжелательность.

Они склонились над маленьким террариумом, в котором лежала больная саламандра. Кожа ящерки была тусклой, серой, но руки мужчины, парившие над стеклом, излучали мягкое, пульсирующее зеленоватое сияние. Это была Магия Жизни. Чистая, легальная, одобренная всеми конвенциями. Без грязи, без гаечных ключей, без крови.

— Смотри, — говорил мужчина мягким, глубоким баритоном, от которого у Жеки свело скулы. — Жар спадает почти мгновенно. Видишь, как восстанавливается пигментация? Ей просто не хватало солнечного спектра.

— Невероятно, — Лена улыбалась, глядя на показания приборов с таким восхищением, которого Жека не видел уже очень давно. — Максим, ты просто волшебник. Я бы с антибиотиками неделю мучилась, травила бы её химией, а ты справился за пять минут.

Жека почувствовал, как внутри у него всё смерзлось, превратившись в ледяной ком. Он сделал шаг назад, пытаясь уйти незамеченным, но половица под его дорогим, тяжелым ботинком предательски, оглушительно скрипнула.

Лена обернулась. Улыбка еще не успела сойти с её лица, но в глазах, когда она узнала гостя, мелькнуло удивление, смешанное с какой-то новой, незнакомой неловкостью.

— Женя? — она сняла очки, словно не верила своим глазам.

— Ты... откуда? Мы думали, уже никто не придет в такой час.

Мужчина по имени Максим выпрямился, плавно гася свечение вокруг своих ладоней, и вытер руки салфеткой. Он посмотрел на вошедшего без тени враждебности — только с вежливым интересом успешного человека, который не видит в окружающих угрозы.

— Проходил мимо, — голос Жеки прозвучал глухо, хрипло и чужеродно в этой пасторальной идиллии. Он чувствовал себя грязным пятном на их чистой скатерти. — Свет увидел. Дай, думаю, зайду.

— Добрый вечер, — Максим улыбнулся. Искренне, открыто, без тени высокомерия, что бесило еще больше. — А мы тут с Еленой Сергеевной воюем за жизнь маленькой саламандры. И, кажется, побеждаем. Он сделал шаг вперед и протянул руку для приветствия.

— Максим. Волонтер фонда «Зеленый Луч», куратор направления магической ветеринарии.

Жека посмотрел на протянутую ладонь. Чистую, ухоженную, теплую. Руку человека, который создает жизнь, а не отнимает её. Потом он перевел взгляд на свою правую руку. На черное титановое кольцо, которое в этом теплом свете казалось кандалами каторжника. Он не стал пожимать руку Максима. Просто коротко кивнул, пряча кулак в карман комбинезона.

— Евгений.

Повисла тяжелая, вязкая пауза. Лена внимательно, сканирующим взглядом врача посмотрела на Жеку. Она знала его слишком хорошо, чтобы не заметить детали: неестественную бледность, расширенные от стресса зрачки, напряженные, как каменные, плечи. И этот дорогой, но чужой ему костюм.

— Ты как, Жень? — спросила она тихо, и в её голосе прозвучала та самая жалость, которой он боялся больше всего. — Выглядишь... измотанным. Как будто не спал неделю.

— Работы много. Корпорация, сам понимаешь. Ответственность, — он выплюнул эти слова, стараясь звучать небрежно.

Его взгляд упал на центрифугу, стоявшую на соседнем столе. Ту самую, которую он чинил месяц назад с помощью изоленты и молитв. Теперь она тихо и ровно гудела, сверкая хромированным боком. На корпусе, там, где раньше была его кустарная заплатка, теперь стояла новенькая, заводская деталь с маркировкой немецкого бренда.

— Починили? — спросил он, кивнув на прибор, чувствуя, как горечь подступает к горлу.

— А, это, — Максим небрежно махнул рукой. — Да, заметил, что она вибрирует. Там подшипник полетел, кустарная работа была. Я принес новый, у нас на складе лишний лежал. И стабилизатор магией подправил, чтобы плавнее ход был. Теперь работает бесшумно, как часы.

Жека сжал зубы так, что желваки заходили ходуном. Это была его работа. Это он, Жека, оживил эту чертову центрифугу, когда у Лены не было денег на ремонт. Это был его вклад, его способ быть полезным, его право находиться здесь. Теперь и это у него забрали. Причем сделали лучше, качественнее, профессиональнее. Его заменили на более совершенную модель, как старый телефон.

— Понятно, — выдавил Жека. — Кустарная работа, значит. Ну да.

Он полез в карман. Пальцы нащупали толстую пачку купюр, перетянутую резинкой. Те самые грязные, кровавые деньги, которые жгли ему ляжку. Он хотел купить на них прощение. Или хотя бы право быть здесь.

— Я тут... долг занести хотел. За руку. Помнишь? Он вытащил деньги и положил их на край стола. Небрежно, с вызовом, словно это был мусор. Лена нахмурилась, глядя на красные пятитысячные купюры.

— Женя, мы же договаривались. Ты починил проводку в прошлом месяце, мы в расчете. Мне не нужны твои деньги.

— Бери. Купишь корма. Или... — он перевел тяжелый взгляд на Максима.

— Или новое оборудование. Чтобы не латать старье "кустарными методами". У меня теперь много. Корд хорошо платит.

Лена посмотрела на деньги, потом на него. В её глазах не было ни жадности, ни благодарности. Только глубокая, бесконечная грусть.

— Нам не нужны деньги, Жень, — мягко, как больному, сказала она. — Максим выбил для клиники грант от фонда. Мы справляемся. У нас всё есть. Забери. Тебе нужнее. Ты ведь... копишь на школу Алисе?

Она говорила с ним так бережно, словно боялась, что он рассыплется. Максим деликатно отошел к окну, делая вид, что проверяет анализы, чтобы не смущать их своим присутствием, и эта его тактичность унижала Жеку сильнее любой грубости.

Жека почувствовал себя маленьким, грязным и абсолютно лишним в этой светлой, чистой комнате. У него были миллионы на счете. У него была должность в башне. Но здесь, в мире Лены, его валюта обесценилась. Здесь котировались доброта, свет и чистые руки. А у него остался только мазут под ногтями и труп Фейри за плечами. Он принес сюда грязь, которую они пытались вычистить.

— Ладно, — он сгреб деньги обратно и сунул в карман. Движение вышло резким, дерганым. — Рад, что у вас всё... наладилось. Гранты, фонды. Красиво живете.

— Ты не останешься? — в голосе Лены прозвучала надежда, но какая-то слабая, угасающая. — Мы чай собирались пить. Максим принес пирожные из «Буше», твои любимые, с малиной.

Пирожные из «Буше». Жека вспомнил, как они с Леной ели черствые сушки, макая их в остывший чай из щербатых кружек, и смеялись над анекдотами про леших. Теперь здесь были пирожные. И идеальный доктор.

— Нет. Некогда. Вызов, — соврал он. — Трубы горят.

Он резко развернулся к выходу, чувствуя, как спину сверлит взгляд Лены.

— Женя! — окликнула она его, когда он уже взялся за ручку двери. Он замер, не оборачиваясь. — У тебя всё в порядке? Честно? Ты сам не свой.

Кольцо на пальце нагрелось, обжигая кожу.

«Уровень стресса: Критический. Пульс 110. Детекция лжи активирована».

Он мог бы обернуться. Мог бы рассказать про полигон, про тот ужас, который теперь стоит у него перед глазами, про то, что ему страшно спать без света. И Лена бы поняла. Но он посмотрел на свое отражение в темном стекле двери. Идеально сидящий комбинезон. Кольцо-пропуск. Человек-функция. Рядом с ней, в этом теплом, пахнущем травами мире, он выглядел инородным телом. Осколком, который нужно извлечь, чтобы рана зажила.