– Зачем тут столько компьютеров? – грозно повторил я вопрос. – Тут явно происходит что‑то незаконное.

– Ничего незаконного, приятель, есть разрешение главврача, – ответил Вадик. – Просто пару лишних серверов подсоединил, вот и не выдержала система. Проводка у вас старая, вообще кое‑как в этом здании сделана. Поэтому даже КТ‑аппарат в другом здании установили. Извиняй. Больше не буду.

Разрешение главврача? Это доверия не добавляет.

– И что разрешил делать главврач? – уточнил я.

– Ты из какого века? – Вадик расслабился и теперь позволил говорить себе более вальяжно. – Майнить, конечно.

– Что делать? – не понял я.

– Май‑нить, – повторил он по слогам. – Криптовалюту.

Ни слова не понимал. Но почему‑то сохранялось чувство, что это что‑то незаконное. И участие в этом Власова только подтверждало эту теорию.

Однако прямо сейчас я ничего сделать не мог. Надо было разузнать про это дело побольше.

– В любом случае, ещё раз допустишь перегрузку сети – пеняй на себя, – угрожающе сказал я. – У нас тут больница, жизнь и здоровье пациентов на первом месте. И ты поступил безответственно, даже не вылез из своей коморки, когда мы тут пытались разобраться.

– Больше такого не будет, – клятвенно пообещал Вадик. – И это… Никому нельзя говорить, что тут всё это. Понимаешь? Распоряжение главврача.

Ну точно что‑то незаконное.

– А кто ещё в курсе? – спросил я.

– Не могу сказать, – помотал он головой. – В общем, за эту ситуацию извиняй и никому про увиденное не говори.

Не нравится мне всё это, ой не нравится.

– Только если подобного больше не повторится, – ответил я и вышел из помещения.

Оставаться там уже не мог даже физически, слишком душно. Как там этот Вадик сидит? И что он там всё‑таки делает?

Вернулся в отделение терапии, сел в ординаторской и открыл интернет в телефоне. Попытался поискать значение слова «майнить», но ничего не понял. Ладно, у Гриши потом спрошу.

В дверь кто‑то постучал.

– Войдите, – убирая телефон, сказал я.

Дверь открылась, и вошёл Гуров. Он устало провёл рукой по седым волосам и уселся на диван.

– У меня всё чисто, – сообщил он. – Не пойму, что вообще это было.

– Да, странный скачок, – задумчиво кивнул я.

Хирург внимательно посмотрел на меня.

– Вы что‑то нашли, доктор, – покачал он головой. – Рассказывайте.

Айтишник Вадик только что велел мне никому не рассказывать об увиденном внизу. Но всё‑таки его приказам я не подчинялся. И сам решал, что делать с этой информацией.

И почувствовал, что хирургу можно довериться.

– В подвале я нашёл помещение, забитое компьютерами, – проговорил я. – Какой‑то айтишник там сидит. Сказал, что май‑нит с разрешения главврача.

– Вот как, – усмехнулся Гуров. – Старый дурак, мог бы и догадаться. Снова Власов что‑то мутит.

Он задумчиво посмотрел в окно.

– Вы не выглядите сильно удивлённым, – осторожно заметил я.

– Потому что я и не удивлён, – фыркнул он. – Власов уже пару месяцев заявляет, что мы много света расходуем. Мол, счета выросли. Завхоз ему поддакивает. А я сразу догадался, что снова какую‑то херь задумал.

Гуров устало прикрыл глаза. Кажется, главврач тут многих напрягает. Его недолюбливают чуть ли не больше, чем прежнего Саню Агапова.

– Устал я, – внезапно сказал хирург. – Устал. От этого цирка, от безразличия людей, от Власова, от нехватки всего. Не того я ожидал, когда шёл работать в медицину.

Я молчал, давая ему выговориться. Чувствовал, что это сейчас ему нужно.

– Вот вы молодой, – продолжил Гуров. – Я таким же был когда‑то. Энергичный, берётесь за каждую проблему. Хотя мне говорили, что это не про вас, теперь вижу – слухам никогда нельзя верить. Вы напоминаете меня в молодости. Но знаете, что удручает?

– Что? – осторожно спросил я.

– Вас таких – единицы, – он покачал головой. – В больнице есть молодёжь. Терапевт молодой, как его, Шарфиков. Молодой невролог Савинов. И они ничему учиться не хотят. Просто пытаются получить побольше денег, а на медицину им плевать.

– Но не все же такие, – заметил я.

– Не все, – согласился Гуров. – Но многие. Вот здесь в больнице работал молодой ординатор, Кирилл. Способный парень был. Я думал, хирургию в его руки передадим. А он полгода проработал – и в Москву уехал. Сейчас грудь накачивает да носы правит. Вот вам и призвание.

Многие уезжали в большие города из маленьких. Из‑за зарплат, уровня жизни и возможностей.

– Его можно понять, – задумчиво проговорил я. – И это его выбор.

– Выбор, – с горечью ответил Гуров. – А как же долг? Я тоже мог уехать, много раз. И в Москву, и в Саратов. Только я остался, потому что нужен здесь. Кто‑то должен помогать людям и в Аткарске.

Я понимал, о чём говорит хирург. Про призвание и долг каждого врача. Однако вопрос был сложный, деньги тоже нужны всем. Да даже я не исключение. Правда, по большей части из‑за финансовых проблем предыдущего Сани, но деньги нужны и мне.

– Нельзя требовать ото всех врачей жертвовать собой, – медленно проговорил я. – Я тоже считаю, что врач – это призвание. Но люди не становятся плохими врачами, если попутно хотят зарабатывать деньги.

– Может, вы и правы, – вздохнул Гуров. – Сложно это… Ладно, пойду я к себе. Пока поступлений нет, прикорну хоть.

Он медленно встал и вышел из ординаторской. Интересный человек, и разговор у нас вышел сложный, но необычный. Есть над чем подумать.

Пару часов прошли в относительном спокойствии. Я сделал пометки в историях болезни, просмотрел обследование мужчины с порфирией. Затем занялся своей поликлинической работой, которую захватил с собой.

Около полуночи стационарный телефон ожил.

– Доктор, здесь женщину привезли, – послышался голос Козловой.

– Спускаюсь, – коротко ответил я.

Захватил фонендоскоп и отправился в приёмное отделение. За столом сидела всё та же фельдшер и заполняла бумаги. На кушетке расположилась пожилая женщина лет семидесяти. Худая, бледная как мел, с трясущимися руками.

– Что тут? – обратился я к фельдшеру.

– Вызов на дом, выраженная слабость, головокружение, тошнота, – как обычно, коротко и по делу начала докладывать та. – Давление сто на шестьдесят, пульс сорок два. Сделали ЭКГ – сами посмотрите.

Она протянула мне ленту ЭКГ. В этих плёнках я уже разбирался, электрические потенциалы сердца регистрировались и в моём мире с помощью заряженных праной кристаллов. Здесь устройства работали по‑другому, но рисунок выдавали точно такой же.

На ЭКГ была полная атриовентрикулярная блокада третьей степени. Предсердия и желудочки сокращались независимо друг от друга. Частота сердечных сокращений – около сорока в минуту. Что ж, это полностью объясняет состояние пациентки.

– Как вас зовут? – обратился я к женщине.

– Антонина Фёдоровна Беляева, – ответила та.

– Что беспокоит? – спросил я.

– Слабость ужасная, – вздохнула та. – Весь день голова кружится, еле на ногах держусь. Думала, отлежусь, пройдёт, но не проходит всё.

Так, надо выяснить причину возникшего состояния

– Хронические заболевания есть? – спросил я у Антонины Фёдоровны.

– Давление только, – отозвалась она. – Пью каждый день эналаприл и ещё… да как же их! Маленькие такие, жёлтые.

По внешнему виду таблеток я ещё плохо ориентировался. Поэтому подсказать не мог. Но мне подсказала фельдшер.

– Дигоксин? – спросила она.

– Точно, его! – кивнула Антонина Фёдоровна.

Так, Дигоксин – это сердечный гликозид. Он стимулирует сокращение миокарда и применяется для лечения сердечной недостаточности и нарушений сердечного ритма. Но у него узкое терапевтическое окно, легко получить передозировку. А передозировка как раз вызывает такую картину.

– Сколько в день Дигоксина пьёте? – спросил я у пациентки.

– Одну утром, – ответила та.

– И сегодня одну пили? – уточнил я.

– Ну… да, – задумалась она. – Я стараюсь не пропускать. Иногда не помню, пила или нет, и выпиваю ещё раз на всякий случай.