В приёмном отделении сегодня дежурила Марина. Это меня обрадовало, с Козловой отношения были сложными, хотя постепенно и теплели.

Я прошёл в ординаторскую, переоделся, сел за компьютер. Успел немного поработать с историями болезни, как раздался звонок стационарного телефона.

– Терапия, врач Агапов, слушаю, – взял я трубку.

– Саня, тут полная жопа! – это раздался испуганный голос Никифорова. – Ко мне привезли мужика с завода, ему ногу отрезало! Сань, что мне делать⁈

Дежурство началось!

Дежурство явно уже не будет спокойным, если началось оно с чьей‑то оторванной ноги. Примета такая.

– Раз отрезало – пришей, – невозмутимо предложил Никифорову я. – Ты же хирург, зачем в терапию звонишь? Давление ему померять некому?

Он звонит, потому что является посредственным хирургом и понятия не имеет, что делать в таком случае.

– Звоню, потому что я посредственный хирург и понятия не имею, что делать! – заявил Тоха. – Сань, ну правда… Помоги, а?

Неожиданно! Видимо, ситуация совсем плачевная.

– Я сейчас спущусь, – вздохнул я.

Больше согласился помочь не ради Никифорова, а ради самого пациента. Тоха даже аппендицит прооперировать сам не мог, а тут целая нога. Лучше проконтролировать этот момент.

Тем более сам я оторванных конечностей повидал достаточно. В прошлой жизни, когда работал на фронте. Правда, там была прана.

Сейчас своей магией я могу разве что почувствовать страх Никифорова. Но я и без праны знаю, что он есть. Голос у того был максимально напуганным.

Я быстро спустился в приёмный покой. Картина там была впечатляющая. На каталке лежал мужчина лет сорока, крупный, в рабочей спецовке, перепачканной машинным маслом и кровью. Крови было очень много. Лицо у пациента было бледным, губы синюшными, глаза закрыты. Без сознания.

Рядом с ним уже суетилась Марина. Поставила капельницу с физраствором, прокатетеризировала вену в руке. Умничка.

Никифоров был сам чуть ли не бледнее пациента и метался туда‑сюда.

Ах да. Рядом стояла ещё одна каталка, где аккуратно лежала левая нога, примерно от середины бедра. Она лежала в большом стерильном пластиковом пакете, который был плотно завязан. Это было правильно, первое правило сохранения ампутированной конечности – изолировать её от прямого контакта со льдом, чтобы избежать обморожения тканей и кристаллизации жидкости в клетках.

Пакет лежал внутри второго контейнера, таза с водой и льдом. Температура в такой смеси держится около четырёх градусов, что является идеальным условием для сохранения тканей.

Интересно, это фельдшер попался грамотный или Марина постаралась? Хотя это сейчас и не важно.

Подошёл к пациенту, быстро принялся оценивать ситуацию. Мужчина в геморрагическом шоке, потерял много крови. Пульс слабый, частый, около ста двадцати в минуту. Давление, судя по бледности и состоянию, критически низкое. Дыхание поверхностное, учащённое. Классическая картина массивной кровопотери.

Как же мне не хватает хотя бы второго уровня владения праной! Я бы перелил прану от себя и перераспределил её в организме мужчины.

Сейчас направил свою искру, чтобы поддержать основные функции его организма. Но это такая капля в море…

– Что с ним произошло? – я поймал бегающего туда‑сюда Никифорова.

– Он на заводе работает, фамилия Прошкин, – затараторил тот. – Станок чего‑то там зажало, ногу как‑то оторвало. Не знаю я! Жгут вот скорая наложила ещё на месте, привезли сюда. И ушли быстренько, сволочи. Саня, что делать? Нам пи… капец нам. Реплантация конечности – это микрохирургия. У нас нет оборудования! У нас ничего нет, Саня.

Я вздохнул и дал Тохе пощёчину. Это его немного отрезвило, он хотя бы перестал тараторить и трясти меня.

Сам подошёл снова к пациенту, осмотрел культю. Жгут наложен правильно, выше места отрыва. Под ним закреплена бумажка со временем наложения жгута. Так, через десять минут нужно ненадолго его ослабить по правилам.

Уровень отрыва – середина бедра. Мягкие ткани размозжены, но не критично. Главное – это сосуды. Бедренная артерия и вена должны быть целыми, иначе реплантация бессмысленна.

– Сколько времени прошло с момента травмы? – спросил я у Никифорова.

– Не знаю, может, полчаса, – шмыгнул носом он.

Тоха вообще хоть что‑то знает? Полчаса, и время идёт прямо сейчас. При правильном хранении конечности можно рассчитывать на реплантацию в течение шести‑восьми часов.

– Так, звони всем оставшимся хирургам, которые только есть, – распорядился я Никифорову. – Пусть едут сюда.

– Но Кротов не очень любит, когда я его дёргаю, – слабо возразил Никифоров.

Захотелось врезать ему ещё раз.

– Тоха, тут нога оторвана! – напомнил я. – Быстро делай то, что я говорю, и без лишних вопросов! Звони анестезиологу, звони в отделение. Пусть готовят операционную.

Тот наконец кивнул и поспешил выполнять распоряжения.

– Марина, группа крови какая у пациента? – далее обратился я к медсестре.

– Вторая положительная, – вмиг ответила та. – Я уже проверила.

Хоть кто‑то знает, как правильно работать.

– Нужно четыре дозы эритроцитарной массы и две дозы плазмы, – распорядился я.

– Столько нет, – наморщила нос Марина. – Принесу всё, что смогу.

Точно, мы же работаем в Аткарске. Интересно, кровь Власов тоже продаёт?

Медсестра начала готовить вторую систему, а в приёмное отделение вбежал Гуров.

– Быстро вы, – удивлённо заметил я.

– Да так получилось, – махнул рукой старый хирург. – Что тут у нас?

– Отрыв конечности на уровне средней трети бедра, – отчитался я. – Геморрагический шок второй‑третьей степени. Массивная кровопотеря. Конечность сохранена в холоде. Нужно пытаться реплантировать.

Гуров сдвинул седые брови, принялся осматривать ногу и пациента.

– Реплантация бедра – это сложная операция, – сказал он. – Нужно сшить кость, сосуды, нервы, мышцы. Это часов восемь работы. У нас нет микрохирургического оборудования, нет сосудистого хирурга. Надо везти его в Саратов, в областную.

Никифоров, который только что вернулся, облегчённо выдохнул.

– Да, в Саратов, – заявил он. – Мы тут ничего не сделаем! А там оборудование и специалисты!

Я покачал головой.

– Нет, – твёрдо ответил я. – До Саратова ехать часа два. Плюс время на госпитализацию, подготовку. Пациент в шоке, он может и не доехать. Плюс вы сами знаете, каждый час уменьшает шанс на успешную реплантацию. Надо оперировать сейчас.

Гуров нахмурился ещё сильнее.

– Молодой человек, мы много с вами говорили про самоотверженность, но сейчас это не тот случай, – заявил он. – Это вам не желчный вырезать. Если мы ошибёмся – человек останется инвалидом на всю жизнь.

– А если не попробуем – шансы остаться инвалидом у него куда больше, – ответил я. – Так у нас есть шанс, и его надо использовать.

Борис Юрьевич пару мгновений помолчал, обдумывая ситуацию. Вообще решение останется за ним, всё‑таки он хирург. Хотя дежурный сегодня Никифоров, но ему бы я не доверил решать даже как яйца сварить, вкрутую или всмятку.

– Микрохирургического набора нет, – сказал Гуров. – Нет операционного микроскопа. Мы же в Аткарске! Как будем сшивать сосуды?

Странно, что хотя бы иглы и нитки в операционной Власов не успел растащить.

– Обычным хирургическим набором под лупой, – ответил я. – Бинокулярная лупа должна же быть.

– Четырёхкратное увеличение, – ответил Гуров.

– Этого хватит, – кивнул я. – Сшивал сосуды и под меньшим увеличением.

Слова вырвались быстрее, чем я проговорил их в голове. Вот чёрт!

Гуров покосился с подозрением.

– Вы? – переспросил он. – Сшивали сосуды?

Твою ж… Саня, двадцатипятилетний терапевт, не мог иметь опыта сосудистой микрохирургии. Он же не работал на фронте. Ну вот как это вообще вырвалось?

– Практику один раз проходил в университете и доводилось, – на ходу придумал я. – И у меня хорошо получалось.