Но всё получилось совсем не так, как они ожидали.

Воодушевлённый лифтами, фонтанами, подъёмными столами и висячими садами Охраш решил отметить строительство дворца чем-то сродни турниру: состязаниями в стрельбе из лука, единоборствами и джигитовкой. И как ни сопротивлялся Герман, колдуну-архитектору пришлось стать почётным гостем на этом празднике.

Ристалище подготовили быстро: огородили арену, вбив колышки и натянув верёвки, насыпали холм, накрыли его коврами — место кагана. Натянули тент. Вот и всё.

«Дёшево и практично», — хмыкнул Герман, стоя сбоку от манежа.

Женщин всех согнали позади кагана, и Иевлева удивило, что красавицы, пусть и скрытые покрывалами, всё же допускаются на подобные зрелища. А с другой стороны, без восторга женщин мужские состязания теряют половину своей привлекательности. «Большую половину», — решил Герман и невольно рассмеялся. Надо будет рассказать Мари анекдот про большую и меньшую половины.

Он глубоко вдохнул нагретый солнцем воздух.

«И стадион. Вот бы построить нормальный стадион… Но где же взять камнетёсов, плотников и вообще специалистов?». И тут же вспомнил: нигде. Стадион расположится там же, где и дворец: на личном архитектурном кладбище Иевлева. Тут Герману стало досадно: редко какой петербургский архитектор получает столь перспективный заказ. Тем более, молодой архитектор.

— Будь другом, подержи, — Бертран протолкался к товарищу и сунул ему в руку свёрнутый плащ.

— Ты куда?

— Разомнусь немного.

Чёрные глаза Кота горели воодушевлением. Настолько взбудораженным Герман видел друга лишь однажды, когда Бертран принимал участие в хард-эндуро. В тот год Геленджик не радовал участников погодой: от ливней дороги и без экстремальной гонки развезло, и было довольно холодно, но Кот, ещё не бритый, с пружинистой рыже-красной шевелюрой и золотой щетиной на щеках, в чёрно-зелёной байкерской экипировке выглядел мальчиком, которому лётчик дал поносить настоящий шлемофон.

— Не поубивай там кочевников. Они нам ещё пригодятся, — пошутил Герман.

Он встревожился, и в глубине души считал идею друга блажью, но они были давними товарищами и слишком друг друга уважали, чтобы учить жить.

Герман приготовился созерцать зрелище мужиков, искренне дубасящих друг друга кривыми саблями, соревнующихся в длине копья и способности пробить набитые сеном тюки с возможно дальнего расстояния. В конце концов, было в этом что-то звериное, природное, прекрасное в своей первобытной хищности, сродни знаменитому Дискоболу, которого Герман с детства не любил.

«Можно было бы в одном из дворов или в уголке парка соорудить площадку тренажёров. Наподобие тех, что в Александрии…», — снова подумал Иевлев и снова с досадой одёрнул себя. Зачем пополнять коллекцию несбыточных проектов.

И тут он заметил, что каган со своего помоста ему подмигивает, и сообразил: Охраш подзывает мага-архитектора к себе.

Когда Герман смог протиснуться через толпу и взойти на помост, уже взревели рожки и длинные, выше человеческого роста, трубы. Ударили барабаны, загрохотали, рассыпая мелкую дробь. А потом всё смолкло, и по нестройным рядам зрителей пронеслось дружное: «о-о-о».

Каган пальцем показал на место рядом с собой. Это была высокая честь, и палец, удлинённый специальной металлической накладкой на ноготь. На этой накладке сверкали драгоценные турманлины. Герман сел по-турецки, подобрав полы халата.

— Сделай мне фонтаны для вина, — хитро улыбаясь, попросил Охраш. — С вином и с мёдом.

Герман вздохнул.

— С вином возможно, если у вас достаточно вина. А вот с мёдом… там слишком высокая вязкость, у нас хватит мощностей…

— А ты сделай.

— Невозможно, — решительно отрезал Иевлев и нахмурился.

Зрители закричали, подбадривая двух бойцов, танцующих друг вокруг друга свой сабельный танец.

— Цэ-цэ-цэ, — ещё лукавей ощерился Охраш. — У тебя красивая жена. Белая как луна. Я дам тебе свою доць, хоцешь?

— Зачем? У меня ведь уже есть жена.

— Будет две. Две луцше, цем одна. Тебе нравяца больше тонкие или пышные?

Герману нравились тонкие, но он не счёл нужным говорить о своих предпочтениях. Тем более что «невесты» сидели позади кагана и чутко вслушивались в каждое слово.

— И в тех и в других есть своя прелесть, — дипломатично уклонился Иевлев.

— Возьми двух.

Герман промолчал, не зная, что сказать. Это были дикие люди со странными взглядами. Заявишь, что тебе хватит одной — сочтут слабосильным мужчиной, ещё чего доброго. А мужская сила у дикарей очень даже ценилась, Иевлев это уже понял. Когда они только приехали в Драконий стан, и Эйдэн, преклонив колено, поведал своему повелителю о тьме, пожирающей мир, об отце, сгинувшем вместе с целой армией, вперёд выступил Седьмой ворон — седоусый угрюмый мужик — и обвинил Третьего в трусости. Обвинение основывалось в том числе и на факте, что старший сын Эйдэна умер от какой-то болезни, и у обвиняемого остался лишь один-единственный сын.

— Тру́сы не рождают мужчин, — гордо заявил надменный обладатель пятерых статных сыновей, младшему из которых было что-то около двадцати лет и красотой он походил на девицу. Если бы не кадык, конечно. И не тёмная полоска, пробивающаяся над губой.

Логика утверждения была спорной, но и каган, и толпа приняли её как само собой разумеющуюся. Затем вышла усатая темноволосая женщина, раздобревшая, в узорчатом халате, украшенном драгоценностями, плюнула на землю и заявила, что отныне трус Эйдэн ей не муж.

— Молцишь? Вай, какой несговорцивый, — зацокал каган.

— Видите ли, я не могу согласиться просто потому, что я — не колдун. Я не могу сделать фонтаны из ничего. Если у вас есть вино, я сделаю винные. Не то чтобы я в этом разбирался, но дело не такое уж хитрое, разберусь. Но с мёдом…

— У меня есть гнедой жеребец. Цетырёхлеток. Ноги — м-м-м! — словно у цапли белой. А как выступает! Ровно над землёй парит. Две принцессы и гнедой? Будешь жить и ни в цом себе не отказывать.

— Я не очень люблю лошадей, — честно признался Герман.

— Ты Дарраша просто не видел!

Архитектор обернулся, попытался найти взглядом Мари и действительно увидел её. Девушка, приподняв полупрозрачную накидку так, чтобы та не мешала ей наблюдать, внимательно следила за разговором и покусывала губу, стараясь не рассмеяться.

— Повелитель, дай мне время подумать, прошу тебя, — наконец выдавил Герман наиболее подходящий ответ.

Посмотрел на арену. Там шла схватка между Бертраном и незнакомым кочевником. Кот уходил, уклонялся, перекатывался, толпа ревела, недовольная.

— Вай, молодец твой слуга! Хороший слуга, — восхитился каган. — Да только Ташт сильнее. Опытный воин, разрубит твоего слугу от плеца до пояса.

— Что? Вы шутите?

Лицо Охраша лучилось удовольствием. Напряжение нарастало.

— Это же тренировочные сабли? — снова переспросил Герман.

— Зацэм тренировоцные? Тренеровоцные не интересно.

Иевлев похолодел. Вот лезвие прошло совсем рядом с шеей друга, тот едва успел отскочить. А вот зацепило рукав, разрезало его, но зрители были слишком далеко, чтобы увидеть — ранило или нет. Ташт явно теснил Кота, да и понятно: у кочевника преимущество: он получал опыт в бою. А Бертран… Ну ходил на какие-то реконструкторские поединки, но…

Клинок Ташта сверкнул на солнце и, будто повинуясь словам кагана, наискосок разрезал противника от плеча до… бы. Если бы неуловим, перетекающим движением Бертран не поднырнул врагу под мышку и не оказался у того за спиной, тотчас прижав клинок к кадыку побеждённого.

Позади раздался судорожный выдох. Не надо было оборачиваться, чтобы догадываться, что он принадлежал Майе.

— Ловок, — мурлыкнул каган. — Ай да слуга! Ташта одолел. Подари мне твоего слугу, друг. А я тебе дам доц в жёны.

— Не могу. Я обет дал, — брякнул Герман не подумав.

Повелитель вздохнул:

— Ну, позови его сюда. Награжу.

Когда Бертран подошёл и, улыбающийся, вспотевший и раскрасневшийся, преклонил колено, каган любезно предложил: