Мужчина снова задумался. Я рассмеялась:

— Не парься. Гильом, так что значит «у тебя нет своей сказки»?

— Есть несколько, не так уж и много, жизненных сюжетов, — пояснил собрат по несчастью. — И, если ты — один из главных героев сказки, то в твоей жизни вступает в силу закон сюжета. Если ты, например, Красная Шапочка, то непременно встретишься с Волком, и он тебя сожрёт. Если ты…

— … Золушка…

— … то встретишь своего принца, потеряешь туфлю, но всё завершится свадьбой. Сюжет истории преодолеть невозможно. Чтобы ты ни делал, он всё равно вывернет в ту же колею.

— А если у тебя нет своей сказки?

— То и сюжета нет. Это, с одной стороны, хорошо. Нет ничего, что подчиняет себе твою жизнь. Ведь Золушка всё равно выйдет замуж за принца, даже если он ей не симпатичен. А Красную Шапочку сожрут. А с другой стороны — плохо. Золушку, или, скажем так, Красную Шапочку, невозможно убить, пока сюжет не дошёл до финала. А тебя — легко. С тобой вообще может произойти всё, что угодно.

— Но если ты, например, Злая королева в «Белоснежке»…

— Да. Страшная смерть и всё такое.

Я оседлала стул, положила ладони на его спинку, упёрлась в них подбородком. Задумчиво посмотрела на шахматиста, снова вернувшегося к проигранной партии.

— В моём мире намного лучше, — буркнула мрачно. — Мы живём так, как хотим. И нет заранее прописанного сюжета.

Гильом покосился на меня:

— Уверена?

Я задумалась. А что, если я ошибаюсь? Как узнать, есть ли у твоей жизни автор?

— А что случается с теми, кто пошёл вопреки сюжету? — уточнила я после длительного молчания.

— Что-нибудь страшное, — пропищала Мари, опустившись на чёрного ферзя. — Например, он превращается в фею. В маленькую фею, которую никто не слышит.

Она сложила свои крохотные крылышки и стала похожа на муху. Или, лучше сказать, на муравьиную царицу, так как толстой Мари не была.

— Подожди, — дошло до меня, — ты… ты прежде не была такой? Ну то есть, ты была обычной девушкой с меня ростом?

— Повыше, — засмеялась она. — Да.

Мне вспомнилась угроза колдуна уменьшить меня в размерах.

— Но ты же сказала, что тебя зовут Мари?

— Верно.

— А он говорил про Рапунцель…

Фея не стала уточнять, кто говорил, и что я имею ввиду. Затрепетала крыльями, взлетела и приземлилась мне на нос:

— Рапунцель это фамилия, — пояснила деловито. — Мари Рапунцель.

Итишь твою налево!

— И за что тебя?

— Наверное, потому, что она не хотела замуж, — хмыкнул Гильом. — Верно, Эль? По крайней мере, сегодня, после ухода Фаэрта, Мари долго жужжала о том, что брак никому не нужен, и что свадьбы и любови крайне мешают изобретать машины и всякие штуки.

Да. Утром я наделала кучу антинаушников про запас. Гильома, конечно, тоже ими снабдила. Так что возможность поговорить у них была.

— Да, всё так, — фыркнула Мари. — Но уменьшили меня не за это. Скорее, мой здравый смысл вывел меня из сюжета сказки, что позволило сотворить со мной такую пакость, в результате которой я не могу держать в руках даже отвёртку!

— Так что же с тобой случилось?

Я попросила у безмолвных слуг мороженное, не забыв про шахматиста и фею-поневоле.

— Ну… Я просто перебросила одного человека в Первомир, — неохотно призналась недо-Рапунцель.

— Что?

Я вскочила. Стаканчик с мороженным упал, сиреневая клякса потекла по полу.

— И не проси, — сурово отрезала Мари. — Если после первого раза я стала такой вот крохой, то что будет после второго?

И она, конечно, была права.

— Тогда расскажи как!

— Там всё просто: один поворачивает управляющие рычаги, и, когда в зеркале появляется искомое изображение, оттягивает рычаг-тормоз, ставя зеркало в нужное положение под углом двадцать четыре градуса относительно пола. А второй шагает вперёд. Не в зеркало, а в его отражение. Вот и всё.

— А один человек может сделать и то и другое?

— Ну, если он маг и сумеет управлять рычагами на расстоянии… А ещё остановить часы на башне, то — да.

— Остановить часы?

— Ага. То есть, ты должен одной рукой удерживать рычаг зеркала, второй — рычаг часов, и при этом у тебя есть лишь доля секунды, чтобы пересечь границы миров. Потому что время можно обмануть лишь на долю секунды.

Я задумалась. Значит, мне нужен второй человек. Мари нельзя. Куда уж сильнее уменьшаться? Гильом не сможет взобраться по довольно крутой винтовой лестнице. И поднять его я тоже не смогу. А тогда… может гном? Тот, который иногда грустит у колодца сказок?

— Кто куда, а я хочу спать, — заявила я, наблюдая, как сиреневая клякса исчезает с пола.

— Ещё рано, — заметил Гильом. — Часов шесть, не больше.

— Дождь, гроза, что может быть лучше, чтобы поспать? Правда, в моей комнате нет окна… Жаль. Эй, дорогой хозяин чёрной и ужасной гостиницы для заблудших душ, не имеющих своей сказки! Я хочу панорамное окно в номере! Даже не окно, а стену. Целую большую стеклянную стену с выходом в парк. Чтобы можно было валяться на постели и смотреть, как по стеклу сползают дождевые струи, а вспышки молний озаряют ваш прекрасный парк. Вам сложно, что ли? Для колдуна-то раз плюнуть, я уверена.

И я ехидно захихикала. Гильом неодобрительно покосился на меня.

— Я с тобой, — пропищала Рапунцель. — Надоело спать в цветах, они вечно воняют.

«Жених», вновь погрузившийся в пучину анализа неудачной партии, что-то бессвязно промычал. Должно быть, это означало «спокойной ночи» или типа того. Рапунцель осторожно устроилась прямо в стаканчике. Я поморщилась от многократно усиленного шороха.

— Расскажи мне про Первомир, — попросила фея.

— Не ори, — буркнула я и шагнула в зеркало.

И замерла.

Потому что это, кажется, была не моя комната. Просторная, обставленная в духе шведского минимализма. Со стеклянной стеной в парк. С мышино-серой крашенной стеной у кровати. Двуспальной кровати с постельным комплектом в чёрных квадратах, пересекающихся друг с другом. С простым прямоугольником застеклённого камина, сбоку от которого в узком высоком проёме желтели круглые срезы поленьев. С серым стриженым ковриком. Со столом и стулом, словно выкраденными из Икеи. С торшером, из матерчатого серого абажура которого свисала металлическая цепочка-выключатель.

Медленно, словно во сне, я подошла к стене в парк и сдвинула её. Система была как у шкафа-купе. Пахнуло свежим воздухом, влагой, озоном и резким ароматом листвы и цветов.

Может и правда Фаэрт был когда-то неплохим человеком? А потом что-то случилось? Может, и не надо искать против него информацию, а стоит просто согреть его ледяное сердце? Растопить, заставить снова поверить в добро и людей? Возможно, в этом и состоит смысл сюжета моей личной сказки?

Я забралась с ногами на кровать, скинув ботинки. Набросила пушистый оранжевый плед.

— Так что там есть такого в Первомире, что он лучше нашего? — нетерпеливо запищала Мари.

— Ну, например… Вот это. А ещё — электричество. А ещё бензиновые двигатели. И равноправие. И… и университет.

Грохот грозы — это было первое, что услышал Марион, когда очнулся. Вспышки молний озаряли знакомую комнату. Средний принц обнаружил себя в кресле у пылающего камина. Попытался подняться, но не смог пошевелиться.

— Кара, — прохрипел с трудом.

— Очнулся, милый? — спросила рыжеволосая красавица, появляясь в поле его зрения. — Ну как? Всё ещё хочешь мчаться на коленях, чтобы каяться у ног милой Синдереллы?

Марион с досадой отвернулся. Буркнул:

— Нет. Отпусти меня.

— Ну, не зна-аю…

Она присела на подлокотник его кресла и растрепала мужчине волосы. Хмыкнула:

— Ты сейчас такой славный и милый, как образцовый щеночек. Мне нравится.

Марион отдёрнул голову:

— Кара, перестань. Лучше скажи, ты можешь помочь или нет?

Фея взяла бокал откуда-то справа от него, подняла, посмотрела сквозь рубиновое вино на пламя.

— Попробую. Но ничего не обещаю, милый. Всё зависит от могущества той ведьмы, которая его наложила. Если она слабее меня — смогу. Если нет — вряд ли. Я ведь уже рассказывала тебе, помнишь? снять приворот может либо более одарённая фея, либо тот, кто убьёт приворожившую ведьму, либо… Ну да, истинная любовь. У тебя случаем не завалялось таковой? Нет? Какая жалость!