Помню Васька шептала тихо:

— Тут платья от Веры Вонг и Зухаира Мурада! И еще на заказ шьют. Расшивают драгоценными камнями.

Честно, мне эти имена ни о чем не говорили, мне было всё равно. Я переживала, что платье будет стоить дорого. Было стыдно.

Словно я вымогательница какая-то, охотница за миллионами.

— Я не могу… — тихо шептала, когда сама управляющая магазином носила в примерочную платье за платьем. — Просто не могу.

— Малышка, с ума сошла? — подруга держала мою потную ладошку. — Твой муж долларовый миллионер, он может себе это позволить. И потом… ты же понимаешь, что невеста Старшинского не должна быть в дешёвом наряде?

Да, я понимала.

И забыла обо всем, когда принесли то самое платье.

Элегантное. Простое. Невесомое. Очень нежное.

В нём я была похожа на принцессу.

— Мы его берём. — уверенно сказала Василиса. — И фату. Еще нужны туфли и бельё.

Управляющая улыбнулась — она и сама прекрасно знала, что нам нужно будет вот это всё.

Боже… Я стояла перед зеркалом, представляя, как Влад будет снимать с меня всё это великолепие.

Платье было на крючках, и на шнуровке.

Ему пришлось нелегко.

Расстёгивал, и прижимался губами к обнажающейся коже. Позвонок за позвонком, миллиметр за миллиметром.

— Не бойся, маленькая, я буду осторожным.

— Я не боюсь. Я люблю тебя.

Тогда я первый раз осмелилась ему сказать о любви.

До этого не могла. Не знаю почему.

Называла любимый, ласковые слова говорила, повторяла, что он единственный, что неповторимый.

Но сказать — я люблю — не могла.

А тогда, когда он так терпеливо расстегивал крючки на свадебном платье, когда я чувствовала, слышала, как стучит его сердце, как сбивается дыхание…

— Что ты сказала?

— Я люблю тебя.

Влад повернул меня к себе, я запомнила выражение его лица, его глаз, до чёрточки. Он попросил осипшим голосом:

— Повтори…

— Я тебя люблю.

Мы целовались, платье до конца так и не сняли, прямо в нём я упала на кровать. Помогала Владу стащить его с меня.

Осталась в белье, в то время как мой жених, муж, был еще в смокинге.

— Какая ты красивая.

Меня колотило от смущения. Я мучительно краснела. Но тело прикрывать не хотелось. Хотелось, чтобы он смотрел, говорил, ласкал, целовал.

Любил…

— Люблю тебя. Люблю. Люблю! Люблю!

Мне почти не было больно, хотя преграду мы оба почувствовали. И крови было совсем немного. Небольшое пятнышко на простыне и на бедрах.

И много, много удовольствия.

Это было так невероятно!

Я не ожидала.

Я была потрясена.

— Влад… еще… люблю… тебя… тебя во мне. Очень. Пожалуйста. Еще… Боже… Люблю…

Мне хотелось это повторять. Меня словно прорвало. Хотелось говорить о том, как мне нравится быть наполненной им.

Переполненной.

Летать с ним.

Видеть эту дикую, необузданную страсть в его глазах.

Упиваться своей властью над ним.

И его властью над моим телом.

Как он хрипло командовал что мне делать, каким был требовательным, ненасытным.

Жадным до меня.

— Не могу… ты… ты меня околдовала просто. Ничего не могу делать.

И после медового месяца, и после небольшого свадебного путешествия мы всё еще были такими жадными друг до друга.

Влад мог приехать в середине дня, вытащить меня с лекции, и прямо в машине начать раздевать.

— Пожалуйста… давай дома…

— Не могу, сейчас надо, я только поцелую.

Я так радовалась этому, его страсти, желанию. Тому как он старался меня присвоить. Словно клеймо ставил.

Однажды его мать сухо бросила мне:

— Вы же понимаете, Ася, что страсть пройдёт? И что останется? Полтора класса образования?

Я была шокирована её словами.

— Я окончила школу с золотой медалью. И сама поступила на бюджет. Я училась в музыкальной школе.

— И что? Вы меня сейчас чем-то удивить пытаетесь? Как будто я не знаю чего стоит провинциальная медаль и баллы за ЕГЭ и как их могут получить красивые девочки.

Красивая девочка.

Это меня убило. Унизило. Она думала, что я… что сделала для того, чтобы стать медалисткой?

— Я… я… я была девственницей.

— Ну, девственность в наше время не стоит дорого.

— В смысле? — еще один шок.

— Операции делают сплошь и рядом.

— Какие?

Боже, я даже не знала, что такие бывают.

И я не могла рассказать Владу о том, что сказала его мать.

Просто вечером у меня поднялась температура, начался жар.

А у его мамы случился приступ.

И он повёз в больницу её.

А я лежала под тонким одеялом, и тряслась от сильнейшего озноба. Мы были в гостях у его родителей. Я не знала, где взять другое одеяло.

И почему-то боялась, что кто-то зайдет в мою комнату.

Ужасно, когда самые сладкие воспоминания переплетаются с самыми горькими и мерзкими.

— Ася.

— Влад, отдай сумку. И закончим на этом.

— Я знаю, что у тебя проблемы. Я могу их решить.

— У меня нет проблем.

Говорю, а голос срывается, потому что вспоминаю жуткий неоновый свет в кабинете доктора, его строгий взгляд. И слова, убивающие меня.

— Вы понимаете, что ваша дочь умрёт тут?

— Ася…

— Что тебе нужно от меня? Что? Я тебя ненавижу!

Резко поворачиваюсь, чтобы бежать. Бежать от человека, который меня сломал, растоптал, унизил. Убил.

Но понимаю, что не могу.

Не могу убежать. Не ради себя.

Ради Дарины.

— Хорошо, Старшинский. Ты выиграл. Мне нужна помощь.

Мы сидим в ресторане лучшей гостиницы города, в самом углу, в закутке. Нет, я не боюсь, что меня кто-то увидит или узнает.

Никто из моих знакомых не может тут оказаться. Ни в качестве посетителя, ни в качестве работника.

Просто мы оба не хотим, чтобы кто-то мешал нашему разговору.

Играет приятная музыка. Кажется, такая называется «лаунж».

Я нервничаю. И Влад тоже нервничает. Старается выглядеть спокойным. Но я словно на каком-то молекулярном уровне чувствую его состояние.

— Твоя дочь больна.

Он говорит — твоя. Не говорит — наша.

Прекрасно. За это я его еще больше ненавижу.

— Моей дочери, — делаю акцент на первом слове, — не подходит местный климат. У неё аллергия на холод, и еще на массу всего.

— Почему ты скрыла от меня то, что родила ребёнка?

Он серьёзно спрашивает?

— А зачем тебе знать о том, что бывшая жена родила чужого ребёнка?

Молчит. Только челюсти сжал так, что сейчас зубы начнут крошиться.

— И потом, не думаю, что твоей жене понравилась бы такая информация. Ты же был женат?

— Я быстро развелся.

Пожимаю плечами, старательно делая вид, что мне плевать.

Нет, сейчас, наверное, на самом деле плевать.

Тогда мне было больно. Очень.

Я вообще довольно легко перенесла беременность физически, а вот морально… Баба Тася меня ругала, говорила, что своей депрессией я только ребёнку хуже сделаю.

— Этому-то гаду плевать на тебя и твои слёзы, он их не увидит, а вот крошечка твоя каждую эмоцию с тобой проживает, всё чувствует, и ей кажется, что ты её не хочешь! Послушай старую бабку! Плюнь на всё, о дитёнке своем думай! Она же сейчас там у тебя в постоянном стрессе! Смотри! Потом все это аукнется!

Как в воду глядела Таисия Андреевна. Моя дочь родилась очень слабой. Еле закричала. Потом долго не могла взять грудь. И болеть стала с самого начала.

Как же я себя ругала!

И ненавидела Старшинского и его семейку еще сильнее!

— Это моя дочь, Ася. — он говорит это неожиданно. И не спрашивает. Утверждает.

Интересно! А вот хрен тебе теперь!

— Нет. Это моя дочь.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно, Владислав Романович. Она моя, понял? Я её родила, я её ращу. Она моя. Ты хотел помочь мне? Помогай. Или условием помощи было признание, что ребёнок твой, и всё?

— Я знаю, что ты мне не изменяла.