— Зря не думаешь, — произнёс он наконец. Подошёл ко мне, протянул руку. Рукопожатие было коротким, сильным, без лишних слов. — Действуй. Координаты и контакты получишь у Иванова. Отчёты о поставках — прямо мне. Удачи, купец.

Он развернулся и вышел так же стремительно, как и появился, оставив после себя воздух, сгустившийся от значимости произошедшего. Дверь закрылась. В кабинете снова стало тихо.

Полковник Иванов медленно опустился в кресло, вытер платком лоб.

— Чёрт возьми, Рыбин… Вы либо гений, либо безумец. Тысяча банок в убыток… Знаете, сколько это стоит?

— Знаю, — ответил я, собирая со стола подписанный графом контракт. Документ теперь имел совсем другой вес. — Но это не убыток. Это входной билет.

Иванов покачал головой, но в его взгляде уже появилась доля уважения, смешанного с опаской.

— С графом шутки плохи. Не выполните срок — мало не покажется. Он людей за меньшие провинности в Сибирь упекал.

— Выполним, — сказал я уже скорее себе, чем ему. В голове уже строились новые планы, перекраивались графики, искались ресурсы.

Выйдя из здания департамента, я не сразу сел в дрожки. Прошёлся по холодной, вымощенной булыжником улице, вдыхая сырой петербургский воздух. События развивались с головокружительной скоростью. Спички дали стартовый капитал и доказали отцу деловую состоятельность. Консервы должны были стать тем мостом, который перебросит меня из мира мелкого и среднего купечества в мир государственных подрядов — мир, где крутятся суммы с тремя нулями и где решения принимают люди, чья власть простирается далеко за пределы столицы.

Встреча с Аракчеевым была непредсказуемым, но логичным элементом этой головоломки. Его интерес к консервам был практическим: военные поселения требовали новых, эффективных решений для снабжения. Моя готовность работать на перспективу, а не на сиюминутную выгоду, очевидно, совпала с его видением. Теперь предстояло доказать, что это не пустые слова.

Первым делом по возвращении я отправился не домой, а прямиком в цех. Собрал всех работников — их было уже пятнадцать человек.

— Планы меняются, — сказал я без преамбул. — Только что получили государственный заказ. Очень крупный. И очень срочный. С сегодняшнего дня мы работаем в три смены, без выходных. Всем — полуторная оплата. Ищу ещё десять человек — плотников, жестянщиков, подсобников. Кто порекомендует надёжных — получит премию.

В цеху загудело. Люди переглядывались, в глазах читались и усталость, и азарт от нового вызова.

— Жестяные банки, — продолжал я, обращаясь к старому мастеру Гавриле. — Прототип нужно довести до ума за неделю. Не две сотни, а тысячи в день. Продумайте станок для штамповки. Материал закупайте любой ценой.

Затем — к управляющему по сырью: — Ищите новых поставщиков мяса. Не только в Петербурге. По округе. Заключайте контракты на регулярные поставки. Цена второстепенна, главное — объём и качество.

Следующие дни слились в непрерывный поток действий. Я практически жил на производстве. Спал урывками по три-четыре часа в маленькой каморке при цехе. Лично проверял каждую входящую партию мяса, контролировал температурные режимы в стерилизационных бочках, тестировал новые образцы жестяных банок, которые Гаврила и его люди уже начали штамповать на самодельном прессе. Процент брака на жести поначалу был высоким, но через неделю удалось выйти на приемлемые показатели.

Одновременно пришлось решать логистические задачи. Десять тысяч банок — это несколько телег, а то и целый обоз. Нужно было найти перевозчиков, договориться о сопровождении — дороги были небезопасны, особенно с таким ценным грузом. Через отцовские связи удалось выйти на проверенную ямщицкую артель, согласившуюся на перевозку за умеренную плату, но с условием вооружённой охраны.

Через две недели после встречи с Аракчеевым первая партия — пятьсот банок тушёнки в новой жестяной таре — была готова. Я отправил её с курьером в Новгородскую губернию, на адрес, полученный у Иванова, с подробной инструкцией и письмом на имя смотрителя поселений. Это была пробная партия, тест на транспортную устойчивость и конечное качество.

Параллельно продолжалось производство для флотского заказа — его никто не отменял, лишь сдвинул сроки. Пришлось разделить линии: одна — для стеклянных банок флота, другая — для жестяных, названных в цеху коротко «поселенческих». Цех гудел, как улей. Новые работники, нанятые через рекомендации, вливались в процесс, перенимая навыки у старожилов. Я ввёл систему простейшего обучения и чёткого разделения обязанностей, чтобы минимизировать ошибки.

Через три недели пришёл первый отзыв из Новгорода. Короткое, сухое письмо от местного интенданта: «Продукт получен в сохранности. Вскрыто десять банок из партии — признаков порчи нет. Вкус удовлетворительный. Ждём дальнейших поставок согласно договорённости». Никаких восторгов, но и никаких нареканий. Для Аракчеева и его системы это и было наивысшей похвалой.

Этот отзыв стал сигналом к полномасштабному наступлению. Мы вышли на максимальную производительность. Жестяные банки, после нескольких доработок, стали достаточно надёжными. Конвейер, хоть и примитивный, работал без остановок. Каждые три дня с территории цеха уходила телега, гружёная ящиками с консервами — сначала по две сотни банок, потом по пятьсот.

Личные средства, вырученные от спичек, таяли на глазах, уходя на закупку сырья, оплату труда и транспорт. Но я не сомневался в правильности выбора. Бесплатная поставка была стратегической жертвой, и она начинала окупаться. Через Иванова стали поступать намёки от других чиновников провиантского ведомства — интересовались возможностью поставок для других гарнизонов. Репутация «того самого поставщика, с которым работает граф Аракчеев» работала безотказно.

Ровно через семь недель и четыре дня последняя партия консервов, десятая тысяча банок, была погружена на телеги. Обоз из пяти подвод с охраной отправился в Новгородскую губернию. Контракт, подписанный резкой подписью Аракчеева, был выполнен досрочно.

В тот же вечер, вернувшись домой глубокой ночью, я застал отца в кабинете. Олег Рыбин сидел за столом, перед ним лежали мои отчёты о расходах. Он смотрел на меня не с упрёком, а с тяжёлым, незнакомым мне выражением — смесью гордости, недоумения и тревоги. И его можно было понять, ведь только недавно сын его был полнейшим раздолбаем, а теперь стал сотрудничать с одним из высших людей в государстве.

— Кончил? — спросил он просто.

— Первый этап — да, — ответил я, снимая запачканный сажей и жиром камзол. — Десять тысяч банок ушли. Осталось дождаться окончательного расчёта и новых заказов.

— Аракчеев… — отец произнёс это слово с осторожностью, как бы проверяя его звучание. — Ты понимаешь, в какую игру сел? С ним либо возносятся высоко, либо ломают хребет. Среднего не дано.

— Понимаю. Но другой дороги к быстрому капиталу для нашей цели у нас нет. Флотский заказ — капля в море. А это…— я кивнул в сторону бумаг, — это уже река. Пусть сначала и без оплаты.

Отец молча кивнул, встал, подошёл к окну.

— Риск огромный. Но расчёт… верный. Сегодня ко мне заходил купец Голубин. Спрашивал, правда ли, что мы с графом дела ведём. Говорил, что готов пересмотреть условия по тем поставкам льна. — Он обернулся, и в его глазах блеснул жёсткий огонёк. — Репутация — это хорошо. Но нам нужны не разговоры, а деньги. Живые деньги. Когда ждать оплаты по следующим партиям?

— В течение месяца, — ответил я уверенно. — Интендант в Новгороде намекнул, что финансирование на следующий квартал уже согласовано. И объёмы будут больше.

— Тогда не зеваем, — резюмировал отец. — Завтра начинаем искать помещения под второй цех. И новых поставщиков. Если будем кормить половину армейской Новгородчины, одного завода нам не хватит.

Он был прав. Масштаб менялся. Из кустарного производства консервы превращались в отрасль. А это требовало уже иного уровня планирования, иных инвестиций и иных рисков. Но именно такой размах и был нужен. Каждый рубль, заработанный на государственных поставках, приближал тот момент, когда можно будет закупить не просто корабль, а целую флотилию, нанять не просто команду, а колонистов, построить не факторию, а укреплённое поселение в далёкой Калифорнии.