Она заметила, что он уже поставил на столик миску и деревянную ложку. Хотя воду для купания он создавал с помощью заклинания и собственной крови, питьевую воду он всегда приносил отдельно — уходил ненадолго к чистому ручью неподалёку.

Рея понимала, что таскать воду в достаточном количестве для наполнения купели было бы слишком тяжело, да и раньше у него, очевидно, возникали проблемы с тем, что люди не хотели пить воду, созданную из его крови. Сама Рея была любопытной: однажды она попробовала воду из купели до того, как он начал втирать в неё масла по утрам и вечерам, и быстро поняла, что пить её нельзя.

Запаха у воды не было, но вкус оказался отвратительным — металлическим, кровяным.

Поэтому она сразу поняла, что кружка с водой, уже стоявшая на столике рядом с миской, была из того самого ведра, которое он приносил из ручья.

— Нет, так мне нравится больше, — сказала она, садясь на пень и натягивая на лицо улыбку, чтобы показать, что принимает его заботу.

— Я могу сделать тебе нормальный стул.

Что-то болезненно дёрнуло её за сердце.

— Тебе не обязательно стараться ради меня.

Она опустила взгляд на колени и провела пальцами по шершавой поверхности пня. Корни всё ещё оставались снизу — их, похоже, просто отломили, чтобы создать устойчивое основание, и пень не шатался.

Это правда очень заботливо.

Он действительно был заботлив.

Но ей не хотелось, чтобы он что-то делал для неё. Не хотелось, чтобы он менял свой дом ради неё — когда она с самого начала собиралась найти способ уйти.

Накануне ей всё же хватило смелости спросить, чем он будет питаться, пока она здесь, раз он не собирается есть её. Он ответил, что время от времени будет уходить на охоту: за животными. Он собирался подниматься на поверхность за оленем или волком. Хотя Рея подозревала, что если ему попадётся человек, он может охотиться и на него. Он также упомянул, что иногда рыбачит в ручье неподалёку, когда заканчивается брачный сезон и в воде плавает больше рыбы.

Солнце клонилось к закату за правым краем леса. По пути сюда она запомнила, что они всё время двигались навстречу закатам, а значит, если идти в противоположную сторону, можно будет выйти к скальным стенам Покрова.

Она решила: если доживёт до этого момента и сумеет заслужить достаточно доверия, чтобы он ушёл на охоту — а сейчас он явно этого не сделает, — тогда она уйдёт.

Мне просто нужно быть паинькой до тех пор. Не злить его. Не делать так, чтобы он проголодался. Не пораниться случайно и не истечь кровью.

Она мысленно составляла список того, чего делать нельзя. Её целью было выживание, и с оберегом-диадемой, которую он ей дал, с купаниями, скрывающими человеческий запах, и, надеялась она, с плащом, который мог укрыть её запах, у неё был шанс пройти через Покров — если она будет умна.

А это означало, что сегодня утром Рея приняла тяжёлое для себя решение.

— Я хочу, чтобы тебе было здесь удобно, — возразил он.

Внутри у неё всё сжалось.

Чувство вины кольнуло остро. Он хотел спутника, чёрт возьми, друга, а Рея планировала сбежать. Иногда в его словах проскальзывало одиночество — как тогда, когда он сказал, что ни один человек прежде не хотел делать с ним обереги. У неё сложилось впечатление, что и есть рядом с ним они тоже не хотели.

Не расстраивай его.

— Если ты хочешь сделать стул, можешь сделать, — сказала она.

Он кивнул и вышел из сада.

— Не покидай свет, пока я не вернусь.

Подчинившись, она взяла миску и прошла по саду, залитому ярким солнечным светом. Она собрала фрукты, какие хотела, и вернулась, чтобы снова сесть на пень.

Он вернулся довольно скоро и поставил на стол вторую кружку, после чего отступил назад, оставляя ей пространство — словно считал, что так ей будет комфортнее. Орфей никогда не навязывался.

— А это что? — спросила она, протягивая руку и ощущая тепло. Жидкость внутри была медового цвета и сладко пахла.

— Тебе не обязательно пить, если не хочешь, — сказал он. — Это чай.

Он отошёл к проёму в ограде с другой стороны сада. — Единственный, который я умею делать.

Она заколебалась, но запах был заманчивым.

К тому же он наблюдал за ней — почти с ожиданием, — и именно поэтому она не смогла ему отказать. Медленно поднеся кружку к лицу, она вдохнула аромат, затем сделала глоток.

Ох… вау. Это правда очень вкусно.

Она сделала ещё один, более щедрый глоток — и увидела, как его глаза за одно дыхание сменили цвет с синего на ярко-жёлтый, вспыхнув почти мгновенно.

— Спасибо, — сказала она. — Мне нравится.

Он кивнул и отошёл, устроившись у деревянного кола ограды спиной к нему, лицом к лесу.

— Я буду следить за тобой, пока ты ешь.

Хотя было уже позднее утро и солнце светило ярко, мрачность леса Покрова никуда не исчезала. Голубоватый туман не рассеивался, а поглощающая темнота делала попытки вглядеться внутрь тревожными. И всё же в этом было что-то умиротворяющее и мистическое — словно она находилась уже не на земле, а где-то за её пределами, в ином мире. Почти как в загробье.

Она даже наполовину ожидала, что из тумана выглянет призрак.

Рея окинула взглядом сад, уже зная, что именно здесь растёт — накануне он потратил время, чтобы всё ей показать. И она не сама вырывала растения для готовки: он настаивал, чтобы сделать это самому, будто больше всего на свете хотел ей помочь.

Мысли снова и снова возвращались к нему, и вскоре её взгляд остановился на его спине. Его костяной череп медленно поворачивался то вправо, то влево — он прислушивался к лесу вокруг.

Солнце отбрасывало его тень вперёд, подчёркивая белизну задней части его черепа так, что та почти поблёскивала. Рога закручивались и расширялись у основания, а затем резко уходили назад, по диагонали к небу.

Он больше не казался ей пугающим — несмотря на сохраняющееся внутреннее отторжение. Его забота и внимательность постепенно разъедали этот страх, оставляя после себя странное, запутывающее существо, на которое она теперь смотрела.

Он был не-человеком, и это никогда не изменится. Он не выглядел человеком и, хотя в нём явно присутствовала человечность, по-настоящему человеком он не был. Он не был человеком в теле монстра — его разум был слишком… звериным, с этими рычаниями и хрипами. И всё же те проблески человечности, которые она видела, сбивали её с толку.

Я хочу его ненавидеть.

Правда хотела — больше всего на свете. Но кроме того, что он держал её здесь взаперти, причин для ненависти почти не находилось.

Он не угрожал ей. Он говорил правду о том, насколько опасно её положение. Он не причинял ей боли и не был жесток.

Он заботился о том, чтобы у неё была еда, вода, чтобы она не обезвоживалась. Она была настолько чистой, что, казалось, могла бы быть самым чистым человеком в мире — он мыл её утром и вечером, каждый день.

Доев примерно половину, она снова опустила взгляд к себе на колени и потянула за юбку платья. Она оставила его длинным, чтобы защититься от холода, хотя предпочла бы короче. Она не любила шпинат, но он разрешил ей взять столько, сколько нужно, чтобы отварить его и замочить в нём это платье накануне.

Теперь ткань была бледно-зелёной, почти без следов белого.

Это был не её любимый цвет, но она плохо знала, как красить ткань едой, и не хотела тратить другие растения на возможную неудачу. Цвет лёг пятнами, но она всё равно была довольна. Сегодня вечером она снова замочит платье и повесит его сушиться — возможно, к утру станет лучше.

Она больше не чувствовала себя дурой в свадебном платье — и это принесло ей огромное облегчение. Он позволил это. Позволял всё, чего она хотела, стараясь изо всех сил сделать её жизнь здесь терпимой. Он постоянно спрашивал, не нужно ли ей чего-нибудь, не хочет ли она чего-то. Даже предлагал попробовать поймать для неё рыбу в ручье, если ей захочется мяса.

Щемящее чувство в груди было нежеланным — она знала, что это что-то похожее на нежность к нему.