От такого положения дел Аделин долго приходила в себя, но в конце концов все же взяла себя в руки и решила пробовать аккуратно донести до мужа мысль о супружеской верности. Это, ожидаемо, привело лишь к еще худшим последствиям. Граф просто закрыл ее дома, перестав выводить в свет. Всем вокруг он с прискорбием сообщал, что жена очень больна и не может сопровождать его в поездках, а также навещать родных. А ее батюшке он неизменно говорил, что все прекрасно и нет никаких поводов для волнений. Все письма Аделин, особенно к ее отцу, просматривались и подвергались жесточайшей цензуре, чтобы она не смела рассказывать людям правду.

Девушка — по природе очень мягкая и нежная — сначала терпела все выходки мужа, питая несбыточные надежды завоевать его сердце своей кротостью. Но вскоре стало ясно, что ни ласка, ни слезы, ни смирение — ничто не способно изменить натуру супруга. Тогда Аделин решила бороться.

Она смело высказала графу в лицо все, что думала по поводу его гадкого поведения и потребовала, чтобы тот либо прекратил свои многочисленные похождения, либо отпустил ее жить в поместье к батюшке.

Девушка понимала, что получить развод невозможно — церковь не увидит ни одной причины, по которой это было бы оправданным. Даже на мужскую немощь мужа Аделин сослаться не могла, так как к тому времени уже носила под сердцем ребенка. Да и король вряд ли поспособствует аннулированию их брака, разве только сам Оливье попросит об этом Франциска, чего, конечно, никогда не случится, ведь графа полностью устраивала тихая, покорная жена, сидящая дома и не лезущая в его дела. Но Аделин надеялась получить хотя бы право раздельного проживания, чтобы не чувствовать себя униженной и бесправной в собственном доме.

Ее иллюзии разрушились с первым ударом по лицу, который нанес ей муж. А за первым последовали и остальные. «Ты — графиня де Граммон, и останешься ею до конца своих дней», — произнес дорогой супруг, после чего на месяц запер ее в покоях, разрешая заходить к ней в комнату только одной служанке, приносящей еду.

Когда наказание было окончено, Аделин вышла из своих покоев молчаливая и спокойная. Граф был доволен, даже подарил супруге весьма милое бриллиантовое колье. Но носить его девушке было по-прежнему некуда.

Впрочем, если господин де Граммон думал, что его жена смирилась, то он глубоко ошибался. Аделин просто затаилась. Она не хотела никаких волнений, боясь навредить ребенку в своей утробе, поэтому решила переждать какое-то время, чтобы потом исхитриться и получить разрешение навестить отца. А уж попав под родной кров, она и попробует что-нибудь предпринять.

Тянулись унылые дни, девушка и рада была бы заняться каким-то делом, например, повозиться с цветами в саду или хотя бы выйти на долгую прогулку, но ей запрещались действия, сложнее, чем вышивание и чтение религиозных текстов. «Мы же не хотим навредить ребенку?» Да и вышивка тоже не очень-то приветствовалась: игла ведь — дело опасное.

Однажды Оливье де Граммон привез в замок гостью — небезызвестную в обществе баронессу Эжени д’Алер. Аделин, раздираемая ревностью и смертельной обидой, еле выдержала официальное общение за обедом — отказаться от него она не могла, так как формально баронесса навещала, конечно же, графиню де Граммон, а вовсе не ее мужа. Но что-то во время этого общения показалось ей настораживающим и, кажется, не имеющим отношения к амурным делам, поэтому вечером, когда ее отослали спать, девушка, отбросив ложную скромность, прокралась к комнате, где сидели граф с баронессой, и бесцеремонно подслушала их беседу.

Как ни странно, речь и впрямь шла не о любви.

— Так значит вы не намерены препятствовать мне в этом? — спрашивала мадам д’Алер.

— Вам не кажется, что я достаточно богат, чтобы не зариться на захудалое графство с одной деревней во владении? Не беспокойтесь, баронесса. Делайте, что хотите с младшенькой и всем замком, но оставьте мне старшую. Согласитесь, она невыносимо хороша: этот вздернутый носик, эти пепельные локоны… Я всерьез начал подумывать о том, чтобы жениться на сей очаровательной девице. Выводить ее в свет и видеть, как у нашего монарха от зависти ходят желваки, это дорогого стоит.

— Но как же ваша жена?

— Жена родит мне наследника, а дальше… Она ведь у меня очень больна, вы же знаете, Эжени.

— О, Боже! Ничего не хочу об этом слышать, граф. Но я рада, что мы договорились. Стало быть, Лаура де Ла Фер — это наш объект влияния, а прекрасная Каролина поступает всецело в ваше распоряжение.

— Именно так. А теперь, быть может, мы наконец перейдем к более приятной части нашей встречи? Или ныне лишь господин де Вассон занимает все ваши мысли?

— Не говорите глупостей, милый граф. В этой жизни так мало удовольствий, и если можно получить два, вместо одного, почему бы не воспользоваться шансом?

Поняв, что дальше услышит только весьма неприятные для себя звуки, Аделин сбежала обратно в свои покои. Теперь она знала две вещи: собственный муж хочет сжить ее со свету и двум юным графиням де Ла Фер грозит нешуточная опасность. Но сделать с этим знанием что-то вразумительное девушка пока не могла…

Прошло несколько месяцев, и вдруг под Рождество граф де Граммон отправил ее жить в лесное шато. В тот момент Аделин очень удивилась, но после все стало понятно: ее супруг намеревался привезти в свой замок Каролину де Ла Фер, поэтому и отправил жену подальше. Однако все в его плане пошло не так, и обе девушки волею судеб оказались в одно время в одном месте.

Узнав друг в друге сестер по несчастью, Аделин и Каролина мгновенно нашли общий язык. Причем моя сестренка ни секунды не сомневалась в том, что помощь придет. Она, хоть и страшно боялась, но безоговорочно верила в нас с тетушкой Флоранс и сумела внушить эту веру отчаявшейся графине де Граммон. А когда начался пожар, девушки вместе кинулись прятаться в подвал, где мы с доктором их и нашли.

Дальше мы видели все своими глазами.

— Я отправлюсь к батюшке, — закончила рассказ Аделин. — Он любит меня и, если узнает всю правду, не позволит графу меня забрать. Я даже… — девушка запнулась но, сглотнув комок в горле, продолжила: — …даже готова отдать ему ребенка. Пусть у Оливье будет наследник, которого он так жаждет, может, тогда он оставит меня в покое.

— Это мы еще посмотрим, деточка, — ответила ей наша тетушка. — Посмотрим. Сначала поговорим с его светлостью герцогом, а там уж видно будет.

И вся наша компания поддержала графиню де Шайи одобрительными возгласами.

Дни Рождественского бала окончились, большинство гостей, за исключением придворных, разъехалось, а вся наша компания, кроме Пьера, вынужденного вернуться обратно на морскую службу, все еще пребывала в Блуа.

Разбирательство по поводу «приключения» с графом де Граммоном в высших кругах шло довольно долго, что неудивительно — случай с особой, настолько приближенной к монарху, требовал деликатного подхода. В итоге, как мы и опасались, король Франциск изящно спустил все на тормозах. Мол, он сделал и еще неоднократно сделает письменное (а как представится возможность — и личное) внушение графу, такого больше никогда не повторится, ну и прочая болтовня.

Его величество временно сослал месье де Граммона в отдаленное поместье, то самое, в Провансе, где когда-то его отец прятал от взоров общественности свою первую жену. Провинившемуся запрещалось появляться при дворе и уж тем более в окрестностях замка Ла Фер. Но все эти условия могли быть вскоре пересмотрены, так как у графа должен был родиться ребенок. «Нельзя же оставлять дитя без отца», — горестно вздыхал король.

Мне очень хотелось ответить, что, конечно же можно и даже нужно — когда речь идет о таком отце. Но, увы, не я ссужала монарха деньгами, да и никто из нас, в отличие от очень полезного ему графа.

Впрочем, кое-чего мы добились — мадам Аделин получила разрешение на раздельное проживание с мужем. И это было большой победой, учитывая явное недовольство, высказанное по данному поводу представителями церкви. Однако тут Франциск проявил лучшую часть своей натуры и не остался равнодушным к бедам женщины, подвергшейся насилию со стороны супруга. Так что разрешение было дано, причем бессрочное.