Иришка была права, однажды это действительно случилось. Я смогла улыбнуться и потихоньку начать новую жизнь. В ней были и взлеты, и падения, и разная работа: хорошая и дурная, были и мужчины, с которыми я искренне пыталась построить отношения. Но отношения не складывались. Уже много позже разумом зрелой женщины (не без помощи психолога) я проанализировала все эти бесплодные попытки и многое поняла про себя.

Нет, будем честны, мужчины мои, конечно, тоже отжигали: один, что называется, маменькин сладкий пирожочек, так и не сумел оторваться от маминой юбки, предпочел бросить меня, второй — вполне хороший парень — оказался закодированным алкоголиком, внезапно решившим раскодироваться… А третьего я уже и не искала. Мое сердце, которое я исправно отдавала тем, кого любила, в какой-то момент отказалось любить вовсе. А без любви я не хотела ничего.

Но и сама я… Что-то во мне тогда надломилось. С уходом Лёньки ушла и моя вера. Вера в мужчин, в Бога, в любовь и, увы, в себя. Я ведь так и не смогла реализовать тот потенциал, который чувствовала в себе. В последний год вообще работала в библиотеке, укутавшись в одиночество, как в привычный плед, переписывалась с Иришкой, по работе переехавшей во Флоренцию, общалась по скайпу с мамой, которая давным-давно обзавелась новым и, надо сказать, замечательным мужем в Израиле. А сама читала книги, изредка встречалась с приятельницами в кафешках, где мне по карману был лишь чай с конфеткой, и ничего не меняла. Не потому что не хотела, а… просто не имела на это сил.

Вот такой была жизнь, которую я потеряла. Жалела ли я о ней? Жалела ли о том, что по неведомой прихоти судьбы, или Бога, или еще каких-то высших существ, я оказалась в этом мире в теле бедной девочки Лауры? Да, немного жалела. А может, и «много». Хорошо хоть я не оставила за собой никаких долгов и хвостов. Знакомые всплакнут и забудут, животных я не заводила, хоть всегда их обожала: и кошек, и собак, и рыбок. Квартирка моя по завещанию должна отойти маме и Иришке. Ну, а уж с платежками за коммуналку они как-нибудь разберутся, и розочки мои с гортензиями заберут к себе.

Но ведь такие невероятные события не случаются просто так, — в какой-то миг своих бесконечных размышлений подумала я. Значит, эти самые высшие существа зачем-то дали мне после смерти второй шанс. Дали жизнь, которую я теперь, имея за плечами весь свой опыт, могу прожить уже совсем по-другому. И сделать в ней то, чего не смогла в прошлой. А еще… наверное, кому-то я здесь нужна, раз призвали меня именно сюда, сделали так, чтобы та несчастная, погибшая от кровоизлияния девушка продолжала существовать, хотя бы и с моей душой.

Да, это невероятно, невозможно, непостижимо. Но я тут. Зовут меня Лаура де Ла Фер, я младшая дочь недавно усопшего графа, у меня есть старшая сестра-погодок Каролина, живу я в государстве Франкия, весьма похожем на Францию начала 16 века, и мне всего восемнадцать лет.

И знаете, что? А ведь, пожалуй, это прекрасно!

Сегодня я решила, что пора прекращать хандрить, сходить с ума и переживать о том, что все равно никак не могу поменять. Поэтому я встала с кровати и распахнула дверь в свой новый удивительный мир. Однако вовсе не в праздную жизнь аристократки. Насколько я поняла из рассказов сестры, мне предстояло много-много разнообразного труда, ведь наш батюшка ушел из жизни, оставив родных дочерей хоть и с крышей над головой, но без единого денье[1] в карманах.

[1] Самая мелкая денежная единица во Франции в 16-17 веках.

Обеденный зал в замке был не настолько огромен, как я себе навоображала поначалу: комната, конечно, просторная, но вовсе не пиршественные палаты. А вот про уют говорить не приходилось, голые каменные стены и такой же пол вызывали желание немедленно настелить везде ламинат и поклеить обои. Хотя первое, что я ощутила, ступив под высокие своды зала, это восторженное удивление от "музейной" реальности: надо же, жили ведь так когда-то люди! Ходили по этим холодным неровным плитам, сидели за темным дубовым столом на твердых стульях с резными спинками, любовались портретами и кабаньими головами, развешанными по стенам. Но ощущение почти сразу исчезло, уступив место пониманию: теперь здесь живу я, это мой дом, это МОЯ реальность.

Вот поэтому ламинат, срочно! Или хотя бы линолеум.

С этими вынужденно ироничными мыслями я присела в уголке стола в ожидании Каролины и обещанного Розиттой завтрака. Тетушке Флоранс еду приносили в личные покои. Сейчас, после трех дней моего внутреннего перерождения, одетая по всем правилам в нижнюю сорочку и длинное платье из рыжеватого сукна, я и правда чувствовала некое родство с этим местом. Возможно, и даже скорее всего, во мне говорила память тела Лауры, постепенно сливающаяся с моим сознанием. И все же странным образом я не ощущала отторжения от окружающего мира.

Кабаньих голов, впрочем, в зале не имелось, а что касается портретов, то они действительно украшали комнату. Три некрупных полотна: на одном, написанном в узнаваемой манере раннего Возрождения, красовался внушительный господин в зеленой парче; на втором, явно кисти кого-то из нидерландских живописцев, — большое семейство в средневековых одеяниях; и наконец на третьем была изображена семейная пара с двумя девочками лет пяти.

Сердце дрогнуло. Я встала и подошла поближе, чтобы рассмотреть картину внимательней. Да, похоже, это именно они, граф и графиня де Ла Фер с дочерями. Отец Лауры выглядел очень представительно: плотный мужчина с черной бородой и усами, он смотрел на меня с легкой снисходительностью, словно не воспринимая всерьез. Русоволосая женщина на портрете находилась в тени мужа: очень миловидная, но внешне хрупкая, если не сказать болезненная. Взгляд у нее был мягким и спокойным, однако каков ее характер на самом деле — загадка.

Зато по девочкам все можно было сказать сразу. Малышка-красотка с пепельно-русыми волосами, добрыми глазами и капризными губками своей позой и всем видом заявляла: «Я балованный первенец, возьмите меня на ручки, восхищайтесь мной, обожайте и ни в коем случае не рассказывайте о трудностях этой жизни, но и я в ответ буду души в вас не чаять». А голубоглазая темновласка смотрела на зрителя одновременно доверчиво и серьезно, будто спрашивала: «Эй, мир, ты какой? Хороший же, правда? Давай ты будешь хорошим. Я вот хочу тебя любить. А ты меня?»

Против воли я улыбнулась и с легкой печалью прикоснулась к младшей из сестер на картине. Бедная девочка, где бы ты ни была, надеюсь, тебе там хорошо.

— О, ты уже здесь? — раздался звонкий голосок Каролины, возникшей на пороге. — Очень вовремя. Я как раз велела Розитте и Татин подавать завтрак.

В этот миг в зал вошла служанка с подносом и принялась выставлять на стол керамические миски с дымящейся гороховой кашей, ломтями свежеиспеченного хлеба, кусочками желтого сыра с крупными дырками и горсткой земляники. В кувшине, поставленном передо мной, плескалось нечто вроде компота. Хотя я бы не удивилась, если бы там оказался эль или даже вино.

Институтские лекции, тонны прочитанных книг Дюма, Гюго, Дрюона, а также исторических трактатов, стали для меня теперь громадным подспорьем. Например, пока я разглядывала глубокие тарелки, выполненные в технике майолики, и бокалы зеленого стекла, в моей голове болтался факт, что в Средневековье и в эпоху Возрождения люди почти не пили воду, не без оснований полагая ее небезопасной. Чуть ли не с детства они хлебали пиво, эль и медовуху, а кто побогаче — вино. Молоко, бульоны и фруктовые напитки, конечно, тоже никто не отменял, но в целом, предпочитали слабый алкоголь.

С другой стороны, я держала в уме то, что мир, в котором я оказалась, не был полностью идентичен прошлому моей Земли. Да, многое повторялось один в один, но не всё. Загодя выяснив у Каролины, что живем мы в годы, примерно соответствующие земным двадцатым-тридцатым годам 16 века, я уже начала подмечать отдельные расхождения. Помимо не вполне привычных названий стран, встречались и другие отличия. Скажем, местная мода являла собой смесь поздней готики, английского Возрождения и голландских одеяний середины 17 века. А король Франциск I, которого успела упомянуть сестра, был к этому моменту старше своего земного «оригинала».