— Ты… тебе всё показалось, — выдавила она и поспешила сделать глоток кофе, лишь бы занять рот и не позволить словам срываться с губ.

Демид тихо рассмеялся, но без издёвки — мягко, почти довольным тоном, будто подтвердил собственную догадку. Его взгляд не отпускал её, и Ульяна впервые за долгое время почувствовала, что боится не его слов, а себя — своих собственных реакций.

Ульяна с натянутой улыбкой отставила чашку и посмотрела на часы, хотя прекрасно знала время.

— Мне пора, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и ровно.

— Я подвезу тебя, — спокойно ответил Демид, не оставляя пространства для возражений.

Он поднял руку, подозвал официантку и, даже не заглянув в счёт, расплатился, оставив щедрые чаевые, отчего девушка у стойки смущённо улыбнулась. Потом неторопливо поднялся, взял Ульяну за локоть, слегка направляя, и повёл к выходу. В его жесте не было грубости, но ощущение у Королёвой было такое, будто дверь клетки уже захлопнулась за её спиной и ключ повернули в замке.

На улице вечер был свежим, воздух пах осенью и влажным асфальтом. У внедорожника Демид открыл для неё пассажирскую дверь, словно это было чем-то само собой разумеющимся. Ульяна машинально села, чувствуя, как сердце почему-то ухает в груди, и только после того, как он сам устроился за рулём, вспомнила, что могла бы отказаться.

Машина тронулась плавно. Демид вёл её так, будто это было продолжением его самого — уверенно, одной рукой, а второй легко касался руля, едва заметно корректируя движение. Его взгляд был сосредоточен на дороге, но Ульяне всё время казалось, что он видит больше, чем показывает.

Она уставилась в окно, на пробегающие мимо фонари и витрины, пытаясь собрать мысли. Всё это время она привыкла думать о нём как о раздражающем, самодовольном мажоре, который по привычке тянется к ней, чтобы поиграть и подразнить. Но сегодня его прикосновения, его слова, даже та мягкая усмешка, которой он встречал её колкости… всё это заставляло сердце биться не так, как обычно.

«Я его не знаю,» — подумала она, чувствуя, как внутри холодеет и одновременно теплеет, — «А он… будто знает меня всю жизнь».

Салон наполнило тягучее, вязкое молчание. За окнами тянулись огни ночного города, и каждый фонарь отражался в стекле, будто мерцающая цепочка. Ульяна сидела прямо, сцепив руки на коленях так крепко, что побелели костяшки пальцев. Она старалась не смотреть на Демида, будто от его взгляда могла вспыхнуть, как бумага от огня.

Машина мягко скользила по улицам, двигатель глухо урчал, и казалось, что в этой тишине каждый её вдох звучит слишком громко. Демид спокойно вёл одной рукой, другая лежала на подлокотнике. Он молчал долго, словно нарочно выдерживая паузу, и вдруг, тихо, без привычной насмешки в голосе, спросил:

— Ульяна… а ты хоть раз чувствовала себя по-настоящему счастливой?

Слова прозвучали так неожиданно, что девушка резко повернула голову. Она ожидала услышать любую фразу — очередную шутку, ехидное замечание, даже флирт — но не это. В её взгляде мелькнуло изумление, сменившееся растерянностью. Она не знала, что ответить сразу, сердце неприятно толкнулось в груди, а губы сами собой приоткрылись, но слова застряли.

Демид не сводил с неё взгляда, лишь на мгновение переводя глаза на дорогу. В его лице не было ни насмешки, ни притворства, только какая-то тёплая, почти болезненная искренность.

Ульяна поспешно отвела взгляд к окну, делая вид, что рассматривает неоновые вывески, и заставила себя усмехнуться:

— Глупый вопрос. Счастье — это миф.

Но голос дрогнул, выдав её, и она это прекрасно знала.

Демид вошёл в квартиру, щёлкнул замком и привычным движением бросил ключи от машины на тумбочку у входа. Металлический звук отразился от стен и тут же утонул в тишине. Несмотря на простор и изысканный интерьер — дизайнерская мебель, большие окна, мягкий свет торшера — каждый раз, переступая порог, он ощущал здесь одно и то же: пустоту. Как будто всё это богатство принадлежало не ему, а просто было частью декора, в котором он играл роль хозяина.

Он прошёл в большую комнату, опустился на диван, откинулся на спинку и закинул руки за голову. Мысли снова вернулись к её словам: «Счастье — это миф». Королёва сказала это с усмешкой, будто отмахнулась, но дрожь в её голосе выдала всё с головой. Демид слышал её. И хотел докопаться глубже, мягко, настойчиво, но знал: стоит только сделать шаг лишний, и Ульяна тут же спрячется за колючками, как ёжик, выставив иглы наружу. Она умела прятать себя настоящую, прятать боль, как будто от этого она исчезала.

Мужчина тяжело выдохнул, проводя ладонью по лицу. Сколько раз он видел в её глазах пустоту и отчаянное упрямство, сколько раз хотел сказать то, что копилось внутри, но каждый раз наталкивался на холодную стену. И всё же сдаваться не собирался.

Он потянулся за смартфоном, пролистал контакты и открыл приложение доставки. Несколько быстрых движений — и заказ оформлен: на утро для Ульяны должны были привезти нежный букет из белых лилий и розовых пионов и полезный завтрак — йогурт, свежие ягоды, круассан из цельнозерновой муки, апельсиновый сок. Никакой вычурности, только то, что, как он знал, ей могло понравиться.

Демид задержал палец на кнопке «подтвердить», чуть усмехнулся. Жест казался простым, почти детским, но в душе теплилась надежда, что она оценит, хотя бы на секунду улыбнётся утром и подумает о нём без раздражения.

Он выключил свет, оставив в комнате лишь мягкий неон огней города за окном, и, улёгшись на диване, закрыл глаза. Впервые за долгое время ему не хотелось убегать от тишины этой квартиры. Сегодня в ней жила мысль об Ульяне.

Смартфон на тумбочке ожил, вибрируя и подсвечивая экран. Демид даже не глянул на дисплей — знал, кто звонит. Как всегда, отец. Он взял трубку и прислонил к уху, заранее ощутив усталость.

— Ты хоть понимаешь, — голос родителя раздался сразу, громкий, требовательный, — что без нас ты бы никто! Ноль! Все подписчики, все деньги, вся эта слава — всё благодаря нам!

Демид закатил глаза, но промолчал. Сколько раз он слышал одно и то же? Сотни. Тысячи.

— Ты бросил канал, — продолжал отец, — бросил то, что тебя кормило. Думаешь, твои новые прихоти кого-то интересуют? Без нас тебя не было и не будет!

Он говорил привычно, давя на больное, и Демид почти автоматически сжал зубы. Он никогда не отрицал, что родители сделали его популярным. Что всё началось с их идеи — снимать милые видео с ребёнком. Он рос в объективе камеры, под софитами, и только теперь, спустя годы, начал задаваться вопросом: а правильно ли это? Можно ли использовать ребёнка как инструмент для заработка? Стоит ли это сломанного детства и надорванной психики?

Отец словно подливал масла в огонь:

— И вообще, ты думаешь о себе, а у нас свои нужды! Мне нужны деньги. Срочно.

Демид устало потер переносицу. Он прекрасно знал, что значит «срочно» и «нужды». Это не лекарства, не долги, не что-то важное. Это прихоти. Новая машина, часы, какой-нибудь дорогой гаджет. Всё те же яркие фантики, на которые отец бросался с жадностью ребёнка.

— Я оставил вам канал, — спокойно, но твёрдо сказал Демид, перебивая поток обвинений. — С монетизацией, с подписчиками, с рекламой. Там доход в разы больше, чем ты сейчас просишь. Этого более чем достаточно.

— Достаточно? — отец почти взорвался. — Ты смеёшься? Это жалкие крохи! Ты обязан помогать семье!

Демид прищурился, сжал телефон крепче, ощущая, как в груди растёт горечь. Семья? Для него слово «семья» давно стало пустым звуком, оболочкой. Настоящей близости не было никогда. Только требования, только претензии.

Демид слушал, как отец все громче повышает голос, обрушивая на него привычный поток претензий, но слова уже не достигали сознания. Он сидел, глядя в потолок, и вспоминал недавний разговор с Ульяной. «Критиковать просто» — её голос, тихий, чуть упрямый, всё еще звучал внутри. И ведь правда. Он сам всю жизнь легко осуждал других — за слабость, за неуверенность, за то, что не умеют бороться за то, чего хотят. Осуждал мальчишек, которые мнутся на месте, не решаются сказать девушке о своих чувствах, боятся выглядеть глупо. Всегда считал их жалкими и беспомощными. А теперь что? Он сам оказался в их шкуре.