Она снова и снова ловила себя на том, что думает не о брате и не о скандале, а о Демиде. О его словах, взгляде, прикосновениях. О том, что он делал — и о том, чего не делал. Всю жизнь он казался ей пустым мажором, который может купить всё и всех, жить беззаботно и нахально, не понимая настоящей цены побед и поражений. Но стоило остаться без него рядом, как её собственные мысли начали предавать.

«Почему же я так плохо о нём думала?..» — задумалась она, поправляя полотенца на стойке.

И ответ всплыл внезапно, прост, почти обидно очевиден. Пока Демид в детстве мог веселиться, смеяться, наслаждаться простыми радостями, она пропадала на бесконечных изнуряющих тренировках, с утра до ночи слушая окрики тренеров, требовательные взгляды матери. В её жизни не было места беззаботности, праздности, настоящему детству. Поэтому он и казался ей всегда бестолковым, слишком легкомысленным, слишком ярким — раздражающе живым.

Ульяна усмехнулась сама себе, чувствуя лёгкую горечь на языке. Вдруг ей показалось, что впервые она по-настоящему поняла его — того, кого годами не хотела видеть таким, какой он есть.

Амир, проверяя расписание, подошёл к Ульяне и мягко сказал:

— Сегодня можешь быть свободна, Королёва. Отлично потрудилась, отдохни.

Она благодарно кивнула, быстро собрала вещи и ушла в раздевалку. В зеркале отразилось уставшее, но всё ещё светлое лицо. Ульяна поправила волосы, смыла с кожи следы тренировочного дня, переоделась в удобное и тёплое, почувствовав облегчение — будто сбросила с плеч не только спортивную форму, но и груз бесконечных мыслей.

На улице было холодно, снежинки мягко ложились на пальто, щекотали ресницы. Девушка шагала быстрым шагом, а потом свернула в маленькое уютное кафе, где всегда пахло ванилью и корицей. Там уже вовсю готовились к праздникам: гирлянды мерцали разноцветными огоньками, на полках переливались стеклянные ёлочные шары, в углу красовалась пушистая ель, украшенная золотыми лентами.

Ульяна заказала свои любимые пирожные, устроилась за столиком у окна. Горячий чай согревал ладони, сладость растекалась по губам, а за стеклом кипела предновогодняя суета. Конец декабря всегда казался ей особенным временем — целым месяцем ожидания, предчувствий, надежд. Всё вокруг словно дышало праздником, обещанием перемен.

Она улыбнулась, поймав себя на странной мысли. Когда-то, в детстве, она всегда писала письма Деду Морозу, просила новые коньки, игрушки, книги. А сейчас вдруг ясно поняла: подарки, вещи — всё это не имеет значения. Внутри теплом и болью жила только одна просьба, одно желание.

«Я хочу счастья, — подумала Ульяна, глядя на падающий снег. — Хочу, чтобы рядом оказался тот, кто видит меня настоящую. Чтобы не нужно было прятать глаза и защищаться, словно всё время иду в атаку».

И в этот момент она поймала себя на том, что уже знает, чего попросит у Дедушки Мороза в этом году. Не золото, не медали, не успех и славу. А возможность позволить себе быть любимой — и любить в ответ.

Хоть вслух она этого никогда не признала бы. Даже самой себе.

Демид сидел на диване, ссутулившись, с тяжелым взглядом, уставленным в папку с документами. Строчки с цифрами, таблицы, подписи — всё это мелькало перед глазами механически. Бухгалтерия сходилась, доходы и расходы совпадали, но в этом сухом порядке не было ни капли облегчения. Он машинально делал пометки, ставил галочки, но ни работа, ни даже привычное чувство контроля над ситуацией не приносили спокойствия.

Квартира тонула в тишине. На журнальном столике — лишь кружка с остывшим кофе и стопка бумаг. Елка так и не стояла — в углу зияла пустота, и каждый раз, когда взгляд случайно цеплялся за неё, внутри всё сильнее звенело чувство бессмысленности. Новый год приближался, а в доме не было даже намёка на праздник. Да и зачем? Ради кого? Для кого?

Держаться от Королёвой на расстоянии оказалось куда тяжелее, чем он думал. Он пытался заняться делами, встречался с Артемом, разруливал вопросы клуба, но каждый раз, когда оставался один, мысли возвращались к ней. К её взгляду, к её дрожащему голосу, к тому, как она смотрела на него на льду. Казалось, в груди зияла дыра, которую ничем не закрыть.

Скандал с Ромкой и Марией, взорвавший спортивные круги, тоже не приносил радости. Он этого ждал, он всё рассчитал, но вместо удовлетворения ощущал лишь странное, неприятное опустошение. Даже победа в этом была пустой — как дешёвый фейерверк, который грохнул и угас, оставив после себя тьму.

Демид откинулся на спинку дивана, закинул руки за голову и прикрыл глаза. Тишина давила, документы упали на пол, но он даже не пошевелился, чтобы их поднять. Внутри всё клокотало тревогой и тоской. Он мог справляться с делами, с соперниками, с целыми системами, но с этой устрашающей пустотой, разъедающей его изнутри, справиться не мог.

Она возникала каждый раз, когда он пытался представить свою жизнь без Ульяны.

Демид сидел на диване, запрокинув голову на спинку и прикрыв глаза. Квартира утопала в оглушающей тишине, в ней не было ни звона гирлянд, ни запаха хвои — даже елку он так и не поставил. Не было ни желания, ни смысла. Документы, раскиданные на столике, напоминали о делах, но он не мог заставить себя вернуться к ним. В груди зияла пугающая пустота, и даже собственное дыхание казалось слишком громким.

Вдруг в тишину ворвался звук дверного звонка. Резкий, пронзительный, будто нарушивший границы его замкнутого мира. Демид нехотя открыл глаза, несколько секунд прислушивался, надеясь, что ему показалось, но звонок повторился. Мужчина медленно поднялся с дивана, провёл ладонью по лицу и направился в прихожую. Каждый шаг отдавался тяжестью в висках.

Щёлкнул замок. Он приоткрыл дверь, заранее ожидая увидеть соседку, которая в последнее время искала любой повод зайти к нему — то за солью, то с просьбой посмотреть проводку, то просто с улыбкой, слишком многозначительной, чтобы её не заметить. Но реальность оказалась другой.

На пороге стояла Ульяна.

Она робко переступила с ноги на ногу, будто сомневалась, что сделала правильный шаг. Свет из коридора падал на её лицо, делая черты мягче, глаза — ещё более глубокими. Она прикусила губу, опустив ресницы, словно боялась встретиться с его взглядом. В руках у неё не было ни сумки, ни пакета — ничего, что объяснило бы её визит. Только она сама, живая, настоящая, и это выглядело так неправдоподобно, что Демид в первый миг просто онемел.

Он стоял, держась за край двери, и не мог отвести глаз. В груди будто что-то дрогнуло, сорвавшись с места. Сердце стучало слишком громко, будто его могли услышать не только они двое. Ульяна переминалась с ноги на ногу, кулачки её рук сжались, а дыхание было неглубоким, неровным.

Демид сглотнул, облизнул пересохшие губы и медленно отступил в сторону, освобождая проход. Его голос прозвучал низко и неожиданно мягко, словно сам он не верил, что сказал это:

— Заходи.

Ульяна шагнула внутрь, её каблуки тихо постучали по полу прихожей. Она сделала пару шагов и остановилась, не раздеваясь, словно не знала, можно ли задержаться здесь хотя бы на минуту. Демид закрыл дверь за её спиной, щёлкнул замком, и это короткое, сухое щелканье показалось слишком громким в переполненной молчанием квартире.

Она стояла посреди прихожей — напряжённая, с опущенными плечами, но всё же решившаяся прийти. И он смотрел на неё так, будто пытался убедиться, что видит не сон, что она действительно здесь, в его пустом доме, в его тишине. И этот миг казался ему вечностью.

Ульяна робко переступила с ноги на ногу, будто и сама не знала, зачем пришла. Демид, все еще держась за дверь, приподнял бровь и негромко уточнил, стараясь скрыть напряжение в голосе:

— Что-то случилось?

Его сердце бешено билось в груди, стук отдавался в висках, в горле, в пальцах. Он боялся дышать слишком громко, боялся спугнуть этот хрупкий момент, в котором она стояла здесь, перед ним.

Ульяна качнулась с носка на пятку и обратно, её пальцы нервно сжались в кулаки. Губы тронула слабая тень улыбки, но в глазах было смущение, растерянность.