Ульяна снова нырнула взглядом в чашку, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее, чем хотелось бы. Демид сделал вид, что поправляет чашку на столе, но его пальцы едва заметно коснулись её руки, скользнули по коже так осторожно, словно он боялся спугнуть. Ульяна дернулась, подняла глаза — и поймала его пристальный взгляд. В нём не было насмешки, к которой она привыкла, не было издёвки — только тихое ожидание и какой-то странный, непривычный для него оттенок серьёзности.
— Знаешь, Королёва, — начал он негромко, чуть сжав её пальцы, прежде чем отпустить, — ты всегда думала, что я просто противный мажор, у которого всё есть и которому ничего не стоит получить ещё больше.
Ульяна нахмурилась, в её взгляде мелькнула настороженность.
— А разве не так? — сухо бросила она, пряча смущение за колкостью.
— Не так, — спокойно ответил Демид. Он слегка наклонился вперёд, чтобы их разделяло лишь пространство между чашками. — Ты никогда не замечала, что у нас с тобой одна и та же проблема.
Она моргнула, не понимая, о чём он говорит.
— Какая ещё проблема? — в её голосе слышался вызов, но глаза выдавали растущее любопытство.
Демид усмехнулся краешком губ, но в усмешке было мало веселья.
— Есения всегда пыталась прожить твою жизнь за тебя. Сначала — через твой спорт, твои победы, твои травмы. Теперь через Ромку, для которого она выстроила целый пьедестал ещё до того, как он туда поднялся. Ты для неё всегда была средством достижения, этакая реализация через других.
Слова резанули Ульяну, она сжала губы и попыталась возразить, но он не дал ей вставить ни слова.
— А у меня… — голос его стал тише, почти глух. — Родители решили, что их сын станет идеальной картинкой для чужих экранов. Я с детства жил под камерой, меня учили улыбаться, строить «правильное лицо», не иметь права на глупости. Всё ради их подписчиков, их контрактов, их денег. Знаешь, о чём я больше всего жалею? — он чуть прищурился, в его глазах мелькнула боль. — О том, что у меня не было детства. Его просто не существовало.
Ульяна растерялась. Она никогда не видела Демида таким: без хохм, без вечного ерничества, без этого дразнящего блеска в глазах. Только искренность, от которой ей вдруг стало тяжело. Она опустила взгляд, и чашка в её руках показалась слишком горячей.
Ульяна не сразу нашла, что сказать. Слова Демида застряли в ней эхом, словно кто-то взял и ударил в натянутую струну глубоко внутри. Она вдруг ясно поняла: его вечные шутки, нагловатый флирт, эта демонстративная лёгкость — всё это ширма, под которой он прячет свою пустоту и старые раны. Ей стало жалко его. Настоящего, без позолоты и пафоса.
Но вместо того чтобы признаться себе в этом, она сделала то, что всегда делала в подобных ситуациях — спряталась за маской равнодушия.
— Ну, — протянула она, поднося чашку к губам и делая маленький глоток кофе, чтобы скрыть дрожь в голосе, — жаловаться на родителей можно бесконечно. У каждого своя история. Да и критиковать всегда легко, мы не были на их месте.
Она даже пожала плечами, будто речь шла о чём-то незначительном, не стоящем внимания. Но взгляд, который она украдкой бросила на него из-под ресниц, был полон сочувствия, которое она так отчаянно пыталась скрыть.
Демид усмехнулся краешком губ, словно видел её насквозь. Он протянул руку и легко, почти невесомо, погладил её ладонь кончиками пальцев, словно проверяя, не отдёрнет ли она руку. Ульяна замерла, но не пошевелилась.
Его пальцы скользнули чуть выше, коснулись нежной кожи запястья, и в этот момент она почувствовала, как сердце предательски дрогнуло в груди. Тепло от его прикосновений расползалось тонкими волнами, заставляя дыхание сбиваться.
— Знаешь, Королёва, — сказал он тихо, почти интимно, — равнодушие тебе не идёт.
Она вскинула на него глаза, резко отдёрнула руку и фыркнула:
— Ты много о себе думаешь.
Но смущение и лёгкая дрожь в её пальцах выдали куда больше, чем слова. Демид чуть наклонился вперёд, его взгляд стал цепким, почти гипнотическим. Усмешка, играющая на губах, была слишком опасной, слишком порочной, чтобы её можно было проигнорировать.
— Я больше думаю о тебе, чем о себе, Королёва, — произнёс он мягко, но с тем самым оттенком, от которого у неё по спине побежали мурашки.
Ульяна нахмурилась, отводя глаза к чашке с недопитым кофе, словно именно в этом янтарном напитке могла найти спасение.
— И это можно считать чем? — спросила она сухо, пряча дрожь в голосе за холодной интонацией. — Новым витком твоих издёвок? Очередным способом унизить?
Демид чуть склонил голову, внимательно изучая её лицо, и в его взгляде мелькнула тень серьёзности.
— Неужели ты всё ещё не можешь простить мне моё поведение в школе? — спросил он негромко.
Ульяна неопределённо пожала плечами, будто сама не знала ответа. Она пряталась за привычным равнодушием, но в глубине глаз плескались воспоминания: те самые дерганья за косички, насмешки, дурацкие записки и постоянное ощущение, что Демид всегда где-то рядом — слишком близко, слишком навязчиво.
Он усмехнулся шире, опасно, и подался к ней вперёд, сокращая и без того небольшое расстояние. Его голос стал вкрадчивым, словно тёмный бархат.
— Хочешь, я буду вымаливать у тебя прощение? — произнёс он, почти шепча, но так, что каждое слово врезалось в сознание.
Ульяна залилась краской, щеки вспыхнули, будто кто-то приложил к ним горячие ладони. Она резко опустила взгляд, но это не спасло — Демид видел её смущение слишком отчётливо.
— Скажи, — продолжил он, не сводя с неё глаз и играя кончиками пальцев с краем своей чашки, — что я могу сделать для тебя?
Он говорил это так, будто готов был встать прямо сейчас и выполнить любую её просьбу, какой бы безумной она ни была. И именно это пугало её больше всего.
Ульяна вцепилась пальцами в чашку, будто в спасательный круг. Горячий фарфор обжигал ладони, но этот ожог помогал ей собраться. Она глубоко вдохнула, приподняла подбородок и изо всех сил натянула на лицо маску холодной уверенности.
— Что ты можешь сделать для меня? — переспросила она, нарочито медленно, и уголки её губ дрогнули в насмешке. — Разве что исчезнуть из моей жизни. Вот тогда я точно скажу: «Спасибо, Демид, ты наконец-то сделал что-то полезное».
Слова звучали колко, даже ядовито, но голос её предательски дрогнул на последней фразе. Словно где-то под поверхностью колкости пряталась растерянность, а под ней — эмоция, которую она сама боялась назвать.
Демид тут же уловил эту дрожь. Его усмешка стала мягче, но глаза сверкнули. Он слегка наклонил голову, будто прислушиваясь к её дыханию, и пальцы, до этого лениво игравшие с ручкой чашки, медленно потянулись к её руке.
— Знаешь, Королёва, — сказал он низким, тягучим голосом, — твои слова совсем не совпадают с тем, что я вижу и слышу.
Её глаза метнулись к нему, быстрые, нервные, словно она хотела возразить, но уже чувствовала: спорить будет только хуже. Демид улыбнулся чуть теплее, чем обычно, и его пальцы коснулись её ладони.
Ульяна дернулась, пытаясь отдёрнуть руку, но пальцы Демида уже легли на её кожу, чуть теплее, чем она ожидала. Внутри будто что-то перевернулось — сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, гулко и неуправляемо. Она резко выдохнула, но этот звук скорее походил на сбившееся дыхание, чем на насмешку.
— Не трогай… — пробормотала она, но голос предательски сорвался, и слова прозвучали не так уверенно, как хотелось.
Демид чуть прищурился, и уголки его губ поползли вверх. Он не удерживал её руку, не сжимал, лишь лёгким касанием обводил кончиками пальцев изгиб запястья, будто изучал её реакцию.
— Ага, — протянул он с тихим смешком, — вот оно. Твоя маска дала трещину. Ты злишься, язвишь, прячешься за колкостями… но сердце у тебя бьётся так, будто ты только что пробежала марафон.
Ульяна отвернулась, заставляя себя вырвать руку, но движение получилось слишком резким, слишком заметным. Она спрятала ладонь под стол, словно это могло стереть ощущение его прикосновения, но пальцы до сих пор будто помнили его тепло.
