Она разорвалась в церкви. Едва мы пропели: «Царю небесный, утешителю…», как сзади из темноты раздался громовый голос: 'Болваны, крамольники! Кто так поет? Здесь церковь, а не кабак. Начинайте сначала!.. После молитвы он опять пропустил нас мимо себя, терроризуя всех своим кровавым взглядом и бормоча что-то про крамолу, Сибирь, виселицу…

Это происшествие так все перевернуло во мне, что, ложась спать, я уже не думал ни о себе, ни об отпуске, ни о домашних.

17 марта

С директорской яростью все понятно. Как оказалось — произошла скверная — очень скверная история: четвероклассник Фабрин влопался с прокламацией. Барбович выследил его, подкрался и хотел схватить листок. Фабрин кинулся от него по залам и коридору. Я видел, как он рвал на бегу листок, жевал бумагу и давился, спеша проглотить. Часть он успел-таки изжевать, а остальное выбросил в форточку. Прокламацию, конечно, сейчас же подобрали на гимназическом дворе и представили начальству, после чего Фабрин был куда-то увезен.

Все это было обставлено самой зловещей таинственностью, сильно подействовавшей на наше воображение. Барбович имел такой фатальный вид и так инквизиторски обшаривал всех взглядом, что у многих мороз бегал, но коже, а Туранов вконец перетрусил; даже Быков смотрел как-то особенно пронырливо из-под своих очков…'

Однако — прокламации уже есть! -попаданец наморщил лоб. Но кто? Вроде социалистов или там эсеров еще нет… Народная воля? Или вообще анархисты? Они были? Как не напрягал мозг не вспомнил. Но это впрочем не так важно — вот чем заниматься ему не надо -так это политикой!

Без даты

Снова думаю что жизнь — яма с хищными гадами… Пишу, а сам думаю: «К чему тебе других ругать? Ты сам гад!»

20 марта.

Мое обожание Беляковой — сущая ерунда: пройдет несколько лет, и то, что меня теперь волнует, бесит, покажется мне смешным, ребяческим, какими кажутся мне секреты малышей, чрезвычайно важные для них… Глупо, глупо, глупо!.. А все-таки мне так хочется видеть ее, слышать ее голос, смех!.. Хотел описать здесь свои мечты, но почувствовал; что мне стыдно не только писать о них, но даже высказать их вслух са-мому себе. Отчего, отчего? В них ведь особенно гадкого ни-чего нет, а все-таки я скорее умру, чем признаюсь… Сейчас сижу, точно пьяный от этих мыслей, и у меня внутри какая-то тревога, страх, что-то ноет во мне… Нет, надо, надо взять себя в руки! Чтобы прийти в себя, начал выписывать латинские вокабулы…

В воспоминаниях попаданца зиял провал, но и так было понятно — о чем мечтал гимназист… Овладеть юной гимназисткой… Что может быть естественнее… и невозможнее?

21 марта

«Отпустят ли меня завтра домой?» — этот вопрос я задал себе, как только проснулся, а потом он преследовал меня целый день. Конечно, не отпустят — и думать нечего! Но я все-таки думаю и думаю об этом — и расстраиваюсь. Меня взволновал сегодня один случай. Первоклассник Канашкин удрал утром из пансиона. Как потом обнаружилось, он пролез в столовой через фортку и пустился бежать. Погоня на- крыла его дома: он сидел и играл в куклы с маленькой сестрой. Преступника привезли в пансион и ввергли в пасть директора. Мне жаль Канашкина, а вместе с тем я готов, кажется, сам удрать через форточку. Меня так и подмывает.

Опять лезут в голову мысли о домашних, и я никак не могу отвязаться от них. Ведь знаю, что все это заманчиво только издали, а вблизи — одно беспокойство, одна тоска. Здесь, в гимназии, я хоть кому-нибудь полезен, хоть тем же маленьким, а дома никому не нужен, никто мне не рад; но меня все-таки тянет и тянет домой! Я живо представляю себе, как приду до-мой и не буду нигде находить себе места, буду слоняться из комнаты в комнату, неприятно волноваться, испытывать душевный холод. О Господи, как глупо устроен человек!

Маленькие то и дело подходили ко мне с разными просьбами, с задачами и переводами, но я был так нетерпелив и рассеян, что поминутно сбивался, путался и привел их в совершенное недоумение. Мне было стыдно перед ними, перед самим собой; я старался взять себя в руки, но ничего поделать не мог. Скверно быть таким малодушным, таким нервным!.. Хватался за греческий язык, затыкал, подобно Абросимову, уши, даже пробовал раскачиваться всем телом, но ничего не выходило; мысли расползались, и поминутно вместо какого-нибудь греческого союза передо мной вставали то отец, то мать, то Катя, то Белякова.

А может быть, меня отпустят завтра?.. Нет; не отпустят, — и к черту эти мысли! Зачем они так привязались ко мне? Прочь, прочь! А может быть?.. Я вдруг представил себе как я оказываюсь наедине с Беляковой и…'

(Дальше все было густо зачеркнуто -прямо-таки залито чернилами)

Ну понятно же — страдал от спермотоксикоза.

21 марта (вечер)

Мне все вспоминается отчего то маленький тощий еврейчик Лейер, которого «Паровоз» в прошлом году велел за дерзость — он говорил что христианство — испорченная еврейская вера положить, как «полоумного», в нашу городскую больницу, где Лейер, с тоски или с испуга, повесился на полотенце. Как хорошо я чувствую Лейера!..

22 марта

Этот мир кажется мне чужим, враждебным. Люди, их суета, их стремления — все это вызывает у меня лишь отвращение. Я чувствую себя изгоем, чужаком в этом мире. Я пытаюсь найти утешение в одиночестве, но оно лишь усиливает мою тоску. Я чувствую, как мои мысли становятся все более темными, как будто я погружаюсь в бездонную пропасть. Я родился не годным для жизни, и все это чувствуют, начиная с матери и кончая нашей пансионскою мелюзгой, и сторонятся от меня. Прежде это не бросалось мне в глаза, потому что я сам был лучше и ко мне относились лучше, а теперь я стал хуже,.И всякий старается увильнуть от меня, как от какого-нибудь оглашенного. Родятся же дети физическими уродами, — точно так же бывают и нравственные выродки, каков я… Похотлив и немыслимо распутен — и вдвойне растлен что могу реализовать это только в мыслях. А все-таки я ненавижу людей, потому что я не виноват… Я не хочу, чтобы меня мучили и оскорбляли, я не позволю этого… Они так низки, что лежачего бьют… Та же хищная природа, что у кошки, которая тешится над мышью… Господи, что мне придумать, чтобы отвязаться от этих мыслей? Куда бежать, за что схватиться?

Мать иногда говорит что я подобен отцу — она говорит про него, что он — циник… А я его понимаю… Уж отец не стал бы утопать в мечтах и млеть, как я: шалишь! Нет, он повел бы дело проще… Уважаю за это!.. Да- проще — Белякова давно бы его под каким-нибудь предлогом или поводом…'

Сергей ощутил смутное сочувствие. По этим записям было видно как бедный парень сходит с ума. Казалось бы — из-за чего? А ведь таких было много. Интеллигент попавший с сумасшедший дом был даже персонажем юмористических рассказов…

Ну что там дальше?

Страницы снова нет

«…аши я должен был попросить прощения — но я не знаю даже где она?»

Сергей напряг память? Что за «Аша»? Наташа? Даша? Еще какая-нибудь «Евпраша» (ну да — тут так иногда называли Евпраксий — есть интересно в его -будущее — время девочки Евпраксии?). Нет — ничего — да и вообще вроде все мысли Сурова занимала Валентина —но у нее просить прощения точно не за что.

24 марта

Все ходят точно пришибленные, а внутри меня что-то мечется и тщетно рвется наружу. Хаос беспокойных мыслей давит голову, но они спираются там, как жидкость в узком горлышке. Как бы мне хотелось высказать их кому-нибудь!.. Но я не могу, не умею: мне трудно управлять своими мыслями… Точно на меня врасплох налетела буря в чистом поле, завертела, закружила… О, если бы кто-нибудь любящий и сильный взял меня и повел за собой… Куда? Хоть на край света!.. О, если бы зажглась для меня путеводная звезда!.. Исполниться мне восемнадцать полных — буду искать место в какой-то экспедиции — в Арктику или Сибирь.