С нынешнего дня буду носить -дневник при себе — Барбович во время обеда обшарил у нас все столы и конфисковал у Туранова тургеневскую «Новь» -хотя она совсем не запрещена и издавалась легально. А потом унесу домой. Звонят… Нынче я в первый раз жалею, что так скоро кончился день: сейчас мне бы хотелось не спать, а работать и приводить свою мысль в исполнение.

Поскорее бы приходило «завтра»!

9 марта.

…Вчера не успел ничего записать в «Дневник»: уж очень малыши одолели! Так и льнут ко мне: одному объясни задачу, другому поправь перевод, за третьего похлопочи у воспитателя. — Они как-то оживили меня… Сколько в них еще сохранилось хорошего, детского чувства! Эти два дня я совсем не испытывал обычной своей гимназической тоски, а домашняя отлетела куда-то далеко-далеко… Вместе с этим я получил способность заниматься и налег на древние языки; наш добрый хорват был в восторге и поставил мне четыре с плюсом, — право, он очень милый, — а Волынский по обыкновению три с вожжами, хотя я отвечал ему хорошо. Ну, да это наплевать! Давно я не чувствовал себя таким спокойным, добрым, почти счастливым, как вчера и нынче: приятно сознавать, что ты кому-нибудь нужен. Только надо взять себя в руки и не под-даваться тоске; ведь она подкрадывается незаметно и, чуть только распустишь себя, сейчас же заползет в душу. Главное — надо работать, работать, а не слоняться без дела, мечтая черт знает о чем. Сегодня Юрасов заметил, что я «смотрю молодцом» и что он «душевно рад за меня»… Какой он славный, добрый! Эх, если бы побольше таких!

11 марта

Сегодня, когда я занимался с Томиным меня осенила благая мысль: принять малышей под свое крыло. Эта мысль мне так понравилась, что я весь вечер думал о ней. Среди мелюзги есть такие несчастные, что на них просто больно смотреть. Отдают в пансион веселого, ласкового мальчика; он так откровенен, так хочет передружиться со всеми, так любит рассказывать о своих родных, — какой у него папа и какая мама; в приемной кидается матери на шею и плачет от радости, а потом раздает товарищам направо и налево гостинцы, полученные от матери. Но прошел год, и он загрубел, зачерствел, сделался угрюмым, болезненным; смотрит букой, хвастается своей деревянностью, лжет на каждом шагу и вечно озирается, не идет ли директор, не подкрадывается ли Барбович?.. Придет в приемную мать, он ежится, краснеет, говорит тонким голосом… Уж он не раздаст своих гостинцев направо и налево, а угостит только тех, у кого есть свои -поделиться Или можно списать перевод или кого надо задобрить, чтобы не дрался. Он ходит сгорбившись, часто сжимает кулачки в бессильной злобе, смотрит исподлобья, во сне видит единицы, пробковые штиблеты Барбовича багровое лицо директора и тому подобные ужасы. Случается, что иной карапузик оживится, разговорится откровенно, раскраснеется, глаза как-то уморительно блестят. Вдруг раздастся голос Барбовича или ` покажется в коридоре инспектор, и карапузик съежится, лицо сделается испуганным и глупым, глаза уйдут куда-то глубоко и оттуда недоверчиво выглядывают, как мыши при виде кота… Вот —это цель в жизни! У меня есть цель!

12 марта

Я теперь решил идти на филологический факультет. Буду классным наставником, вроде Юрасова Кстати: сегодня он заговорил со мной совсем как с равным, а я опять по-вчерашнему набормотал ему сам не знаю чего: я растерялся оттого, что он смотрел на меня таким странным взглядом, будто он любит меня как родного… Что может быть нелепее этого? Господи, до чего мы одичали! Да, я буду учителем — это решено. Ну точно не адвокатом как Скворец… А пока постараюсь сблизиться с маленькими и всячески помогать им. Почему мне раньше не пришло это в голову? Должно быть, потому, что я уж очень зачерствел… С тех пор как меня отдали в пансион, я ожесточился: мне стало скверно, тоскливо, холодно и ни до кого не было дела. А вот теперь мне жалко Томина, жалко Бабушкина и вообще всю эту мелюзгу… Я чувствую, что устал вечно тосковать, вечно раздражаться. Мне так хочется хороших, нежных чувств, дружеских разговоров! Когда нынче Томин стал благодарить меня, мне казалось, что он — родной мне, и у меня как-то растопилось сердце: я, ей-Богу, чуть не прослезился… Вот было бы уморительно!..

(Однако — нервы то ни к черту — были у тела. Настроение скакало как погода осенью… Хотя может просто учеба задрочила бедолагу?)

14 марта

Я знаю теперь, что могу быть добрым, и мне хочется этого. Хочется иметь такого задушевного друга, которому я мог бы говорить все, — все без утайки; но у меня нет такого человека. Я люблю Курилова, люблю поговорить с ним о разных вопросах, но дружбы между нами нет, и по душе мы с ним никогда не разговаривали. У него есть какая-то своя жизнь, которую он от всех скрывает; я знаю, что он пишет что-то серьезное, но гимназистам показывает только смешные куплеты. Спасский хвастает, что он дружен с Куриловым, но я этому не верю; он только исполняет разные поручения Курилова, носит ему какие-то книги, передает какие-то письма — вот и все… Со мной он все-таки ближе, чем с Сверчковым.

Сейчас звонок — и спать…

Снова нет страницы — запись без числа.

На Курилова напала меланхолия: ходит мрачный, лицо злое и ни с кем не разговаривает. Буркин рисует для маленьких географические карты по двугривенному за штуку. Абросимов зверски зубрит, а Полинецкий со Спасским поют «Стрелка»

Вижу, ползет наша Блоха с переводом. «Добро пожаловать, -сын мой!»

15 марта

Господи, за что валятся на меня все гадости, все унижения⁈ Нынче пришел ко мне в приемную отец, совсем пьяный, разругался с Барбовичем и был выведен швейцаром; а потом Барбович рассказывал об этом всем и каждому, и все шепчутся глядя на меня, хихикают, смотрят на меня нахальными глазами… Все точно сговорились свести меня с ума! Что за подлые, низкие создания — люди! Я готов убить их…

Маленькие подошли ко мне и глупо вытаращили на меня глаза и стали насмехаться — визжа как поросята — «Пьяницын сын!» Это те кому я помогал и готов был искренне полюбить! Я бросился на них и надавал им хороших тумаков…

Господи, давно ли я жалел их, думал, как бы им помочь, облегчить жизнь? Давно ли казалось мне, что я примирился с пансионской жизнью, буду усердно учиться, совершенствоваться!.. И вдруг теперь, вместо всего этого, мне хочется изорвать книги в клочки, изругать на чем свет стоит маленьких, отдуть их кулаками и послать к черту всех -и самого себя. Откуда во мне такая тоска и злость? У меня даже нет желания быть добрым… Хорошо, если б обвалилась крыша и придавила нас всех! Или пожар…

Боже мой, я положительно безумствую!

Неужели я от природы такой злющий? Отчего я не могу задеревенеть, как другие, с которых все как с гуся вода? Лучше бы совсем никогда не ходить в отпуск, как Томин или «Россомаха» тогда скорее одеревенел бы.

А погода стоит великолепная! Нынче Рихтер с Полинецким сговаривались прокатиться за город. А я буду сидеть здесь и ненавидеть всех. Чу — спевка! Поют: «Ныне отпущаеши»… А отпустят ли меня послезавтра?

Пойду сейчас, напишу тетке, чтоб она пришла за мной в субботу и во что бы то ни стало выпросила меня в отпуск, а то я или убегу, или шваркнусь с лестницы. Пусть скажет она (то есть не лестница, а тетка), что у меня умирает мать… или замуж выходит за своего Скворца. Пусть выберет, что ей больше нравится, а для меня, ей-богу, все равно. Или сказать, что у отца белая горячка? Это будет довольно правдоподобно. Впрочем, зачем учить тетку? Она сама умеет идеально врать: ведь всю жизнь только и делает, что лжет.

Ужасно давит грудь… и какой я стал мерзкий!

Дата неразборчива.

Когда пришло время идти на вечернюю молитву, явился Паровоз, загадочный и страшный, как никогда. Он встал почему-то в дверях перед лестницей и пропустил мимо себя всю процессию серых пар, причем его глаза с багровыми жилками так и буравили каждого: Все мы тревожно чувствовали, что бомба готова разорваться и только ждет повода…