Само собой не было гимназиста что хоть раз не пренебрег этим правилом…

Уф —добрался! Торец трехэтажного дома — и дверь в подъезд — теперь на второй этаж по полутемной лестнице слегка пахнущей мышами -мимо дубовых дверей по сторонам.

…Войдя в знакомую памяти Сурова квартиру Осинина, и кивнув мускулистому лакею отворившему дверь попаданец, к удивлению своему, увидал в столовой не самого Осинина, а хозяйку.

Мать Осинина — Антонина Борисовна была чистенькой старушкой, с утонченно вежливыми манерами и любезной улыбкой на пухлых губах; на ней было черное шелковое платье, изящная наколка на седых буклях и множество миниатюрных колечек на тонких холенных пальчиках. Вся она была какая-то мягкая, пугливо-деликатная и производила впечатление дорогой старинной безделушки севрского или китайского фарфора, требующей крайне бережного обращения. Ее мягкие фетровые туфли гармонировали с мягкими звуками ее голоса, а плавные, закругленные телодвижения как нельзя более шли к кротким морщинкам ее невинно-простодушного лица. Сурову она казалась чрезвычайно милой и доброй. Попаданец при этом отметил что она конечно старушка, но вряд ли ей больше шестидесяти с маленьким хвостиком -даже допустим роди она Женьку в сороковник с небольшим. (В памяти правда всплыла дальняя родственница Виктория Семеновна — родившая последнего ребенка — тетю Зину — в сорок семь) Как подсказала память хозяина тела -прежде мадам Осинина отдавала квартиру в распоряжение гимназистов, а сама скрывалась в своей половине, отделенной от парадных комнат узким длинным коридором. Все участники собраний знали о ее существовании, но при этом весьма редко видели ее вживую; впрочем, этот литературный вечер был только третий по счету. Пожилая дама разливала чай и беседовала с гимназистами, которые пришли раньше назначенного срока.

— Мама, позволь представить тебе: товарищ мой, Суров, — сказал появившийся из соседней комнаты Осинин почтительно-небрежным тоном.

Чистенький, какой-то выхоленный, пропитанный тончайшими дорогие духами, он сидел в щегольской жилетке, изредка вставляя в разговор два-три слова и поминутно взбрасывая на свой вздернутый нос золотое пенсне. Он был кумиром для матери, которая жадно ловила каждое его слово и верила в его неслыханные способности: если б ей сказали, что ее Жене предлагают место приват-доцента хоть даже и в Сорбонне, она не удивилась бы, а только обеспокоилась бы, не повредит ли такое хлопотливое дело здоровью Женечки. По ее мнению, у сына была до того хрупкая комплекция, что малейший сквозняк может уложить его в постель. Старушка не подозревала, что ее хрупкий кумир часто кутить напролет целые ночи.

— Я много слышала о вас от Женечки, мосье Суров, —сказала старушка с изысканной любезностью, протягивая гостю руку, — мне Женечка говорил, что вы — душа этих милых вечеров. Очень, очень приятно познакомиться… С этими молодыми людьми вы, вероятно, немножко знакомы? — пошутила она, указывая на товарищей Сергея.

Он кивнул — само собой его старые приятели были ему знакомы: Любин, Тузиков, Спасский и Туранов. В этой изящной дворянской гостиной они смотрелись как-то по новому. И он снова заново их изучал — уже глазами и разумом человека из будущего. Любин, высокий, статный и мужественный не по летам. Попаданец припомнил что тот не мог и полчаса просидеть спокойно, не делая резких движений, не задумывая ничего эксцентричного; если вынужденное спокойствие продолжалось слишком долго, он начинал шепотом ругаться площадной бранью, хрустеть пальцами, или вертеть в руках первую попавшуюся вещь.

«Не выношу преснятины, — говорил он, — перцу побольше, перцу!»

Тузиков, небольшого роста, грузноватый и флегматичный, просто обожал посидеть в компании и поговорить… Про таких говорили — душа нараспашку.

Равнодушный к литературе и ко всяким вопросам, он тем не менее аккуратно ходил на все литературные вечера в городе, движимый этим странным коллективизмом — лишь бы быть среди народа. Может быть он искал того что во времена попаданца называли мутным словом «движуха»? Он всегда приходил первым и уходил последним. Спасский, спокойный, медлительный, серьезный, всегда добросовестно и серьезно шел за кем-нибудь более горячим и изобретательным; он принадлежал к тем людям, которые бывают деятельны и энергичны, если только их, по выражению Курилова, время от времени «смазывать скипидарцем». Любил географию и даже хотел изучать в университете. Четвертый, Туранов, ловкий, красивый юноша из столбовой дворянской семьи, привлек особенное внимание старушки Осининой, которая сама принадлежала к родовитой фамилии

«Маmаn -урожденная Остророжская!» -говорил Осинин. И надо сказать пожилая дама приобретала и очень высоко ценила себя за это. Как раз сейчас разговор пошел об этом — у нее с Турановым нашлись общие знакомые, и завязалась оживленная беседа… Впрочем вскоре разговор изменился.

— Вы очень мило 'делали, что придумали эти вечера, —любезничала старушка с Сергеем. — Приятно видеть в молодых людях серьезное направление. Скажите, пожалуйста, вы не читаете на своих вечерах историю Карамзина?

— Нет.

— А философию Гегеля?

— Тоже нет.

Старушка смущенно пожевала своими увядшими губами, видимо припоминая еще какую-нибудь серьезную книгу; но, не припомнив ничего, стала наливать гостям чай, захватывая щипчиками сахар с такой осторожностью, как будто сапер — разминирующий самодельную бомбу террористов — пришло в голову попаданцу… Тузиков тяжело сопел и старательно поджимал под себя ноги; Любин вращал между пальцами чайную ложку, а Спасский поглядывал с деловитым видом на часы.

— Что же вы делаете на своих вечерах, господа? — нерешительно спросила старушка.

— На прежних вечерах мы разыгрывали сцены из «Ревизора», «Горя от ума», — ответил Тузиков, удивленный тем что она не знает об этом от сына. — Читали «Лира», каждый свою роль.

— Прекрасно, прекрасно! — кивала старушка. — А сегодня что предполагается?

Осинин тут же принес лист веленевой бумаги, на которой прекрасным круглым почерком было написано:

ПРОГРАММА

ОТДЕЛЕНИЕ 1-е:

Раскольников и Базаров.С. Суров

Извлечения из гимназических сочинений Г. Спасский

ОТДЕЛЕНИЕ 2-е:

Записки сумасшедшего — Гоголя, Г Любин

Еврейские куплеты — исполняет М. Сутанов и Г. Спасский

Начало в 8 час. вечера,

Между 1-м и 2-м отделениями антракт 20 минут.

И ниже было приписано.

Литография Тузикова

— Господа, что за пошлость: зачем эти глупые еврейские куплеты? — воскликнул с недоумением Осинин.

— Сутанов заходил утром и просил внести его в афишу, — отвечал Тузиков, посмеиваясь.

— Ничего, позабавит, — заметил Туранов.

— Вот уж не ожидал от Сутанова такой глупости, — произнес солидно попаданец — решив поддержать разговор

— А ты, Тузиков, зачем пишешь на афише всякую чепуху? — спросил сердито Любин.

— Какую? — удивился Тузиков, покраснев, как институтка.

— Зачем про литографию написал? Что-нибудь одно: или дурачиться, или дело делать.

Тузиков, покраснел и вдруг рассмеялся.

Все тоже захохотали.

— Прекрасный почерк! — заметила старушка Осинина, внимательно прочитав программу и галантно удалилась.

Пришел Сутанов во фраке, белом галстуке и перчатках. Оказалось, что он собирается с Осининым на бал во Второй городской женской гимназии.

— А как же ваша матушка? — спросил Тузиков.

— Маман не узнает; не в первый раз, — засмеялся Осинин и убежал из комнаты распорядиться лакею насчет ужина.

Вернувшись он на правах домохозяина и взглянув на часы — швейцарские в вороненой стали корпусе карманные «Павел Бурэ» изрек

— Ну что ж -господа — пора бы и приступить…

Надеюсь — наш товарищ Суров нас приятственно удивит.

Сергей вышел на середину гостиной и начал читать — изредка сверяясь с листком