Он уже начал краснеть от негодования, но Сергея выручил Куркин.

— Иван Павлович, — объявляет он, — Суров вчера был на дне рождения у родственника: оттого он и не приготовился.

— Рожденье? — переспросил Боджич с недоумением.

— Родины его дяди, — громко возглашает Куркин.

Раздается смех. Боджич покачал головой.

— Родины?.. Нэ, нэ! — говорит он. — Зачем обманывать?

Со всех сторон поднимается гвалт, слышатся голоса:

— Были! Он всем говорил! Поздно разошлись! Ей-Богу!

Боджич замахав руками, и вдруг от чего-то смилостивившись, изрек:

— Я другой раз спрошу вас… после… А теперь не надо… нэ! Садитесь.

Он задумался и класс замер в тишине.

— Дулин, переводите! -наконец изрекает он.

Дулин, близорукий, и какой-то старообразный, — первый любимец Боджича. Он еще в пятом классе решился пойти «по классическому», облюбовал древние языки за то, что они «самые хлебные». Он прочел в оригинале чуть не всех античных классиков; зато русских — Тургенева, Гончарова, Достоевского не собрался и в руки брать -чем и похвалялся.

Дулин переводил, а Боджич, слушая его, сиял и смотрел на него влюбленными глазами. Раздался звонок. Боджич поставил Дулину пять с плюсом и и направился я к выходу; но дверь почему-то не открывалась…

Начался форменный кавардак! Юнцы сбежались к двери, толкаясь и образуя кучу-малу! Куркин барабанил в нее кулаками как бешеный заяц.

Между тем по ту сторону двери тоже толпился народ и тоже недоумевал.

— Позовите швейцара! — послышалось с той стороны.

— Не надо швейцара — дворника бы с топором, -бросил Полинецкий

— Точно — пусть выломает дверь! -воскликнул Любин.

Боджич о котором все забыли только беспомощно разводил руками что-то бормоча. Наконец — Куркин сделал что-то с задвижкой, отворил дверь и выпустил Боджича, говоря ему при этом:

— На чаек бы с вашей милости!

Потом уже в коридоре объяснил хохочущей толпе,

— А ларчик просто открывался! Я просто опустил в отверстия нижней задвижки двери щеколду и она держала дверь.

Гимназисты покатились со смеху.

На шум явился Антон Иванович Глюк:

— А фот арэст! Я фсё снаю, фсё фижу!

Он начал расхаживать по классу, подозрительно оглядываясь и прислушиваясь.

— Ах, старый мерин, покурить не даст! — изрек полушепотом Куркин и, остановив Глюка в дверях, завел с ним разговор

— А скажите -господин Глюк —правда что в вашем отрочестве гимназистов секли розгами?

— Росками? Та —росками! -оживился седоватый надзиратель.

И он почти без акцента назидательно пропел

Ай, люли! Ай, люли!

Единицы да нули…

Вот как учимся мы славно!

И секут зато исправно:

На скамейку нас кладут,

Лихо розгами дерут…

Раз, два, три! Раз, два, три…

Порка во время оно в школах — любимая тема Антона Ивановича: он увлекся, перестал следить за классом, а Любин, Тузиков и другие курили в это время в печурку; затем Любин двинулся следом за с Антоном Ивановичем — говоря с ним о розгах, а Куркин направился докуривать на лестницу…

…На перемене Кузнецов собрал вокруг себя кружок заговорщически перешептывающихся товарищей. Память Сергея хранила то обстоятельство что за Кузнецовым водилась страстишка ко всему запрещенному, начиная со «Что делать?» Чернышевского и завершая примитивными неприличными стишками. Не то чтоб этот, малорослый, но коренастый блондин, суетливый и болтливый, был какой-то «критически мыслящей личностью» -как говорили уже во времена попаданца. Ему нравилось в запрещенной книге сам факт того, что она запрещена, а до содержания было мало дела. Он не первый год снабжал гимназистов нецензурными стихами, якобы от знаменитых поэтов, крамольными речами известных лиц -тем разумеется и в голову не приходило произносить их, литографированными скабрезными брошюрками в духе «Сто шуток и анекдотов из половой жизни графа де ля Фэр» или «Что делает жена, когда мужа нет дома»… Он старался распространять содержимое своего ранца везде, где только можно, мало заботясь о том, что именно и с какой целью распространяет. Как он до сих пор не попался?

Его больше всего занимал самый процесс распространения. Очень нравилось, отведя кого-нибудь к сторонке, таинственно совать ему бумажку в руку, нашептывая при этом, что это страшно опасная вещь, за которую грозит каторга… Любин называл его не иначе как «балаболкой» и «клоуном» -за глаза конечно.

Заинтересовавшись Сергей подошел вплотную… Гм — на этот раз была какая-то похабщина.

— Новая поэма Баркова —продолжение «Луки Мудищева», — пробормотал в ответ на немой вопрос Сергея Кузнецов.

— Так Барков же умер лет сто назад! — невольно удивился Сергей.

— Нашли… говорят —в архивах Священного Синода! — с ухмылкой бросил Кузнецов.

Сергей невольно прислушался.

Поэма была посвящена некоей барыне искавшей хм эротических приключений — встречалась и с артелью грузчиков и с командой казаков во главе с урядником, и в итоге попалась шайке разбойников

— Взбутетень ее!

— Взъерепень ее!

— Чтоб насквозь прошл о! — цитировал Кузнецов приказы атамана шайки подчиненному. Мысленно сплюнув Сергей отошел прочь.

Вторым уроком была физика.

Её и математику преподавал Мануил Иванович Бочкин — по кличке -само собой — Бочка.

Немолодой, но довольно толковый выпускник Казанского университета — где кажется сейчас учился Горький и будет вроде учиться Ленин.*

«Бочка» повел учеников в физический кабинет, где проводил уроки — состоявшие в основном в том что показывал подопечным разные опыты. Ученики презирали физику («черта ли нам в ней?»), но охотно ходили в физический кабинет, где можно презабавно провести время. Например использовать «прибор для добывания водорода» -так называлась хитрая стеклянная штука куда сыпали цинк и лили серную кислоту — и наблюдать потом как горит водородное пламя.

Кабинет надо сказать был оборудован неплохо. В солидных шкафах за стеклом стоял начищенный медный телескоп -в младших классах в него рассматривали Луну и Марс — весы, метроном и большая электрическая машина. А у них в школе такого вот не было, — хоть и недурная была школа… — вздохнул Сергей. Без всяких дурацких тестов, инклюзивности и ЕГЭ…

Между тем — благо Бочкин куда-то отлучился — недоросли начали развлекаться..

Развлечение это у них называлось с легкой руки пошехонцев: «показывать Петрушку». Здесь главную роль играл Куркин, изображающий ученого мужа.

Он поправлял невидимые очки, корчил рожи, смешил народ нелепым набором ученых терминов,

— С точки зрения энтелехии элоквенции, мы не можем игнорировать тенденцию, неверного истолкования синекдохи…

— Га-га-га! -отвечали гимназисты.

Наконец подвязал себе сзади игрушечный лисий хвост, принесенный в ранце за каким-то хреном.

— Господа студиозусы — гнусаво произнес Куркин. Вы видите важный научный опыт совершенный ради научных надобностей… Мы изучаем вопрос — человек с лисьим хвостом он еще человек или уже лисовин?

— Лисовек!

— Челолис! -пронеслось по рядам.

«Рассказать им про кицунэ что ли?»

То же повторилось и с электрической машиной Этвуда: -пока Палинецкий ее крутил, а между шарами прыгали искры, Куркин отчаянно корчился, мяукал

— Оооо — насквозь пробило током! Оооо —убило-ооо! Совсем убилоооо!

Потом настал черед пресловутых «магдебургских полушарий» — откуда жирно блещущим от масла насосом выкачали воздух, а потом пытались растащить.

А вот Куркин нарочно отлетел в сторону, и упав на пол, принялся дрыгать ногами и кричать

— Это катастрофа! Меня убил безвоздушный воздух!

— Вакуумная бомба! -вдруг развеселившись бросил Сергей.

— Хахаха — отозвались соученики.

— Вакуумная бомба! Вся начиненная вакуумом…

Сергей мельком подумал что принцип объемно-детонирующего боеприпаса ему известен -как и устройство — пусть и в самом общем виде… Но черт побери — предки и так будут довольно страдать и умирать на будущих войнах -чтоб им еще такое счастье добавлять!