Выйдя чуть не столкнулся с Мариной.

— Там, Сергей Павлович, -тряхнув оплывшим бюстом сообщила горничная, -на кухне вам завтрак.

Он прошел на кухню, машинально в первый миг поискав взглядом выключатель и осклабившись — пора брат отвыкать от подобных удобств — еще полтора десятка годков минимум до электричества в домах -и то в Питере с Москвой…

На столе сбоку он обнаружил чашку с кофе, маленький сливочник и три бутерброда с ветчиной…

Кофе оказался горячим и крепким — но был быстро выпит, а бутерброды — съедены.

Кухня у них небольшая — метров пятнадцать — лениво мелькали мысли, сковородки и кастрюли по стенам, два шкафа с посудой, боковая дверька лестнице в погреб. Ну и чугунная плита — снизу по центру располагалась большая дверка — это духовка. Слева топка, дверка под ней — зольник. Там можно было даже запекать картошку. Справа от духовки — бак для нагревания воды и труба для дыма. Стенка плиты и труба обогревали вторую духовку или как тут говорили — духовой шкаф.

У окна на небольшом овальном столике тихо кипел никелированный самовар; видать для прочих домочадцев.

Выйдя он увидел на лестнице Елену — стало быть и она рано встала (а ну да — она гимназистка тоже).

Одета сестрица была в чепец и длинный домашний капот, из-под которого выглядывал краешек ночной рубашки… Фривольные мысли вновь ожили в нем.

— Ах, боже мой… — с унылой усмешкой уставилась Елена на него. Сергей —ну ты хоть сегодня не валялся до полудня.

И нырнула в ванную показав на миг розовую пяточку в шитой туфле…

Сергей накинул в прихожей шинель, взял собранный заранее ранец, натянул фуражку и вышел на безлюдную улицу.

Пахло сырой свежестью, дымом и слегка — навозом.

Истаявший снег, грязь, отпечатки грубых сапог и лаптей и изредка -галош. Четверть часа по тротуару оживающих улиц — попалось несколько дам (или скорее не-дам), десяток солдат в бескозырках и длинных серо-бурых шинелях — сбоку их подгонял молодой человек с бородкой, с саблей, в офицерской шапочке и в непонятных погонах- длинный продольный золотой галун.* Где-то во дворах орал песню пьяный, в такт ему замычала корова, ей заполошно ответил петух…

Но вот и родная Вторая гимназия -во дворе еще никого нет. Тяжелая дубовая дверь с фигурной бронзовой ручкой, поддалась его руке, и он вошел в вестибюль, небрежно кивнув швейцару — не Ерофеичу сегодня, а помоложе — Сысою, мужику под полтинник, с седовато-рыжей бородой, и запавшими маленькими глазками — произведенному в швейцары из истопников.

Еще подумал что в школах его родного гимназиях двадцать первого века -турникеты, охранники с дубинками и шокерами, и даже магнитные пропуска -и не всегда помогает… Но тут сонное царство — ни уголовникам не приходит в голову ограбить гимназическую кассу, ни тем более каким-нибудь террористам или сошедшему с ума ученику учинить расстрел детей…

Сергей оставил в гардеробной шинель и фуражку-потом перевесит — поднялся в рекреацию. Там сидел Курилов кивнувший ему и Чусков — уткнувшийся в книгу.

Чусков с книгой — это прямо сюрреализм! -промелькнуло у него.

Вот пришли полотеры — Акинфий и Буня (имени его никто не знал), и словно танцуя -правда с хмурыми лицами — натирают паркет.

Вот поплелся в учительскую, расчесывая старым черепаховым гребнем бакенбарды, высокий костлявый учитель немецкого Генрих Фрицевич Штопс (кличка — Клопс), он же надзиратель младших классов он же наставник по гимнастике. Это хмурый сердитый почти старик с крашенными волосами, был очень озабочен как бы сказали в его время — физической формой и занимался спортом — бегал в полосатом костюме по утрам и совершал заплывы по реке Самарке. Но это летом — зимой наверное делал перерыв или может тягал гири у себя дома.

А вот и учитель логики Тутаев Никита Брониславович, благодушный чудак — человек не без странностей — по гимназической классификации — «добряк». Под мышкой он держал толстую папку со своими конспектами, написанными невнятным почерком.

Постепенно гимназия наполнялась учениками, подтягивались и пансионеры из отпуска…

Все как всегда…

Вот трезвонит в колокольчик педель — время начинать учение.

Первым уроком была -ох кошмар! — латынь.

За кафедрой сидит человек лет чуть около шестидесяти, с седой шевелюрой и седыми усами, в новом виц-мундире, но без знаков различия, невысокий и костлявый. Ибо он не чиновник и даже не российский подданный — Матвей Янович Боджич приехал из Австрии. Оттого не имеет классного чина, а всего лишь «состоит в десятом классе» — то есть приравнен по полномочиям и жалованию к коллежскому ассесору («А блин — засела в памяти местная Табель о рангах -уже нормально ориентируюсь»)

Боджич занялся любимым делом — по обыкновению как некий школярский ангел возмездия карал тех кто пренебрегает древними языками.

Он нарочно вызывал по понедельникам тех кто будил в нем сомнения, ибо заприметил, что после выходных ученики обыкновенно не знают урока. Как говорила память исчезнувшего гимназиста — он — фанатик классиков, считает знание латинского языка делом первостепенной важности, с жаром доказывает, что надо писать «Вергилий», а не «Виргилий».А если если гимназист забыл к примеру, что Цицерона звали Марк Туллий, он приходит в ужас и гнев и ставит единицу. Мучитель одним словом.

Сергей невольно напрягся -но первым хорват вызвал Палинецкого. Тот с грехом пополам переводил какой-то текст о природе.

— Нехорощё. Надо лючше… -выносит вердикт и ставит «три» иностранец.

Дальше пришел черед Тузикова.

Тот запинается через слово, мычал, тянул свое «ээээ» «воот»

И наконец объявлил:

— Матвей Янович, — я эээ плохо выучил — у меня зубы разболелись

(Тихие смешки прокатились по классной комнате)

Боджич презрительно покачал головой. Давно и привычно «плавающие» гимназеры ссылаются на болезни и давно и привычно учителя не верят им.

— Разве полагаецца читать зюбами? — не допускающим возражения тоном осведомился ментор, качая головой. — Я посставить двойку… И почитаете Овидия — он мне в юначестве помогал при зубных и головных болях,

— А от геморроя что-нибудь помогает -каких классиков надо читать? -вдруг ляпнул Стаменов.

По классу пробежали смешки, на грани слышимости до ушей попаданца донеслось слово «жопа»

— Геморрой? — только сжатые челюсти выдали что хорват разозлился. Я тумаль что от ваш геморрой вылечить дфойка за поведение.

И тут же вывел означенную оценку в журнале.

— Садитесь! — приказал он Тузикову так и стоявшему столбом.

Пришел черед Кузнецова и тот с грехом пополам переводит, но внезапно становится в тупик

— Эээ — простите, господин Боджич — но я не знаю слова «ferina»

— Ferina!* -воскликнул тут же Боджич с недоуменным раздражением. Ну как же — это же фсем понять! — Эт-то! — важно изрек Боджич, — это живое существо на которую эээ охотятся… например… например…

Он явно запутался и как-то жалобно посмотрел на учеников.

— Например, верблюд, — бросил с места Любин.

Боджич радостно кивнул.

— Та — камель…

— Черепаха, — давя ухмылку произнес Куркин.

— Да, да… дичь — черепаха… Воть!.. Так. Хорошо… А еще что есть дичь?

— Бегемот! -неожиданно для себя бросил Сергей.

— А та! А как по латыни?

— Гиппопотамус амфибиус! — вспомнил попаданец случайно застрявшее в голове название речного жителя.

— А -так -всё да! Ви испарафляться!

Перевод продолжался. Боджич то радостно улыбался, то чуть не плакал слушая корявые фразы в устах великовозрастных неучей. Тройки и двойки заполняли журнал.

— Суров! — вызвал он внезапно.

Сергей, расслабившийся и только задумавшийся было о будущем, вскочил, точно спросонья. Кузнецов указал ему пальцем, где остановился предшественник. Попаданец начал читать, запинаясь и с жутким акцентом

— Говорите громче: не разберу, — гудел как овод Боджич. — Нэ! — Лутше перевести… лютше! Хорошо, а не пльёхо — нэ!