Гимназист этого не различал -но вот Сергей ясно видел -играющую похоть в глазах этой толстухи.

Также как он невольно смотрел на сестру тела…

Тьфу!

— Его не придавило ли где-нибудь? — осведомилась хозяйка чепца почти мужским басом.

— Молчи, дурында, эк не вывезла! — строго заметила «шерстяная»; потом, поднеся лампу к лицу Сергея, она прибавила, глядя на него с какой-то шальной усмешкой и обдавая его запахом селедки и лука:

— А Петрович все говорит: «Мальчик, мальчик!». А какой тут мальчик? Цельный мужчина во всем соку. Смотри, вон уж и усики есть.

Сергей дернув щекой, круто повернулся и вышел.

— Тьфу, мерзость! — пробормотал он в негодовании, шагая по улице.

И добавил от души

— Вот старая е…ая сука! Вот пробл…дь трепанная!

Казалось бы — что попаданцу дела до шлюховатой любовницы папеньки, до ухажера Лидии Северьяновны до глупой фанаберии сестрицы? А поди ж ты!

— Зачем я рвался из гимназии? — в десятый, наверное, раз повторил Сергей. Жизнь покрывалась перед ним зловеще-мутной пеленою, и этому как нельзя больше соответствовала та глухая, мрачная улица, по которой он шел, окна’с разбитыми стеклами, пьяная брань, оглашавшая улицу, и вечерний матовый полумрак, спустившийся на эту неприветливую сторону.

Подходя к дому через неполный час, Сергей еще издали заслышал хохот и взвизги.

Эх, ни кола, ни двора,

зипун весь пожиток.

Эх живи, не тужи.

Помрёшь — не убыток.

Выкрикивал при общем смехе Поздняков, делая ногами замысловатые пируэты. Увидя Сергея, он подошел к нему танцующей походкой и, взяв его под руку, предложил

— Не желаете ли господин гимназист посидеть в веселой компании, где Бахус и Амур свили себе гнездо?

— Извините, сударь нет! — раздраженно бросил Сергей и тут выпалил. — Я свой х…й не на помойке нашел! А сифилис — он шутить не будет… — явно вогнав типографа в растерянность.

Сергей проскользнул на крыльцо и замер зачем-то… Странная апатия вновь подступила. Ну вот придет под семейный кров, а дальше?

«Что за тощища дома!»

Опять он увидит холодное, вечно недовольное всем лицо матери, опять перед ним замелькает противный фейс Скворцова, опять будет трещать и «лебезить» тетка, производя впечатление какой-то назойливой пестрой суеты, опять та же мертвящая скука, и холод, и душевная пустота!

Со стороны где обретался «типа граф» донесся смех.

Затем тонкий голос затянул:

Мой милый,

Что ты сделал надо мной?

Ты оставил меня горькой сиротой.,

Пение прервалось взрывом хохота и бранью:

— Машку за ляжку? А кто Дуське руки за пазуху сувал?

— Да иди ты к лешему — небось не монашки!

…Вздохнув он решительно толкнул дверь.

В передней Сергея ждал сюрприз — девочка лет восьми стремительно бросилась ему на шею.

— Сереженька, Сереженька! — восклицала она, звонко чмокая его и явно искренне радуясь, что видит его.

— Здравствуй, Катя! — сказал Сергей, поднимая и целуя… сестру?

— А мы тебя ждем с няней цельный час, — щебетала Катя. — Я в гостях была, мы в лото играли… У Мардановых такие котяточки!

— Здравствуйте, Сергей Павлович, — сказала няня, дряхлая уже старуха Лукерья —или как сгинувший неведомо куда Суров говорил в детстве — баба Луша. (Из бывших дворовых деда по матери, — между прочим сообщила ему память прежнего хозяина тела)

— Здравствуй, нянюшка! — с неожиданной для себя теплотой сказал попаданец.

— Я нарочно не ложилась: все тебя ждала, — продолжала Катя, торопливо переводя дух. — Мама, и тетя, и все уехали в гости… Мы одни дома с Лукерьей… Еще Аксинья в кухне… Дай, дай… я повешу!

Она вскочила на стул, повесила пальто на вешалку и спрыгнула прямо на шею брату, заливаясь своим заразительным смехом, звонким, как колокольчик.

— Я рада до смерти, что ты пришел! Дай, еще поцелую… Раз, два… Еще! Люблю целоваться…

Ее кудрявая головка с блестящими светло-карими глазами, с розовыми от волнения щеками и милыми ямочками на них вдруг показалась Сергею просто очаровательною. Катя была особенно оживлена, проведя вечер в гостях и оставаясь теперь дома без старших.

— Мама не любит целоваться, — щебетала она, входя в комнаты. — Лена тоже не любит: она только подзовет и поправит волосы или руки велит мыть… И мама велит руки мыть! А я так люблю целоваться, так люблю… страх как!

— Руки мыть надо… мама правду говорит! — поддержал семейную гармонию попаданец. А то животик заболит!

Катя взяла брата за руку и принялась ходить с ним по комнате, стараясь попадать в ногу.

— Вот нынче весело было у Мардановых — не знаю даже и как сказать! До чего весело! — щебетала она. — Мы надели на котят колпачки… Ты не можешь вообразить, до чего они были уморительны!..

— Надеюсь, вы не слишком надоедали котикам? — человек будущего с его ответственным отношением к домашним питомцам ожил в нем.

— Ой —да они такие игривые! А Вовочка паровозик сломал: сидит весь красный-прекрасный, а плакать стыдится… Смешной этот Вовка!.. Ах, да! Знаешь, Сережа, что мы сейчас с няней делали? Ели картошку в кухне: Хочешь?

Сергей вдруг ощутил волчий аппетит и подумал, что очень хочет есть. Через минуту они оба с Катей сидели в кухне на одном табурете перед простым, некрашеным столом и уписывали за обе щеки печеный картофель, который изготовила для себя приходящая кухарка. Аксинья, здоровая, скуластая баба, стояла у печки, уткнув руки в боки, и, ухмыляясь, смотрела на них.

— Хлеб да соль, — сказала баба Луша, входя в кухню и присаживаясь на постель кухарки. — А у тебя, Катенька, опять чулочек спустился. Дай, я поправлю.

У Кати —как вспомнил Сергей прежнюю жизнь — действительно всегда было что-нибудь в беспорядке: или чулок спущен, или тесемка сзади болтается, или нос выпачкан в чернилах, за что ей постоянно доставалось от матери и особенно от сестры.

— Наши-то все разъехались, — заметила няня, поправив на своей баловнице чулок. — Только Елена Павловна дома: слышь, учится.

Сверху доносился монотонный голос Елены, читавшей что-то подругам.

— Точно по покойнику читает, — сказал Сергей, вдруг развеселившись.

Катя закатилась смехом, а Сергей, глядя на нее, подумал: «Как она мило смеется!»